Спички

Коробок выскользнул из плохо гнущихся пальцев, и спички рассыпались по полу. Он бросил взгляд на часы – оставалась пара минут до зажигания субботних свечей – собрать не успеет. Ничего, потом... Машинально выдвинул ящик секретера, чтобы взять другой коробок, и тут же вспомнил – этот последний...

Странная привычка считать спички имела печальную предысторию. В Союзе спички стоили 1 копейку – самый дешёвый товар. Он всегда удивлялся – почему так мало? Ту же копейку стоил только стакан воды без сиропа в автомате. Но то вода – выпил и забыл, спички куда ценнее. И газовую плиту разжечь, и костёр, и подсветить где надо по-быстрому, да хоть в зубах поковыряться! Про курильщиков и говорить нечего – незаменимая в кармане вещь. А ещё коробок спичек длиной ровно пять сантиметров использовался как эталон. Кроме того, спички часто выпускали с красивыми картинками на разные темы. Один знакомый их коллекционировал – больше тысячи штук насобирал.

А после переезда в Германию выяснилось, что нужда в спичках отпала. Плита электрическая, удобный фонарик, а сейчас и мобильник, – всегда под рукой. Опять же, зубочистки качественные. Короче, для всякой надобности свой предмет имеется. Мастерить, выдумывать, приспосабливать ничего не нужно: надо чего – пошёл в строительный или хозяйственный и купил. А у курильщиков у всех – зажигалки. Впрочем, он и не курил никогда.

Впервые спички в доме понадобились, когда посещавшая еврейскую школу дочка настояла на зажигании субботних свечей. Упаковку спичек он не без труда нашёл в отделе хозтоваров супермаркета. Три больших коробка, по 240 штук в каждом. Супруга смеялась ещё: «До конца жизни хватит».

Слова имеют силу. В этом он убедился, когда на следующий день после похорон жены, убитая горем, но непреклонная во всём, что касалось исполнения заповедей, дочь достала в пятницу вечером последнюю спичку из последнего коробка.

Возвращаясь на следующей неделе домой из того же супермаркета, он задумчиво вертел в руках упаковку с привычным сине-белым логотипом. Навязчивая мысль помимо воли возвращалась к исходной отправной точке. Он пытался её отогнать, думать позитивно, но она уже захватила его целиком, вытесняя растерянность, душевную опустошённость и даже горечь утраты.

К моменту ухода жены он был в общем-то готов. Она боролась с онкологией весь прошедший год, рак поджелудочной железы оказался запущенным и неоперабельным, жена почти до конца отказывалась от опиоидов, желая сохранить ясность сознания, и бессильно наблюдать страдания родного человека было невероятно тяжело. О заведомо проигрышной борьбе они знали оба и дочери не сообщали до последнего, благо, жила она с мужем и двумя маленькими детьми в Израиле, и оглушённая страшным известием, примчалась уже только попрощаться и похоронить.

Вчера она улетела домой, и он впервые за этот год начал осторожно прислушиваться к себе, пытаясь разобраться в чувствах, понять, как жить дальше.

И тут эта мысль. Въедливая, провокационная, заползшая коварной змеёй между извилинами головного мозга и выскальзывающая при каждой попытке ухватить её за мокрый виляющий хвост.

Он взволнованно зашагал по квартире. Будучи уравновешенным человеком, он всегда умел справляться с эмоциями. Выбранная в далёкой молодости неромантичная профессия бухгалтера подходила ему идеально: чёткость и простота математических действий, неколебимая логика разлинеенных столбцов цифр.

Сейчас эти цифры сыграли с ним злую шутку. 240 спичек в коробке. 52 недели в году. За пять лет – 260 недель. Минус – незажжённые свечи по тем или иным причинам. Плюс – праздники, ещё какие-то ситуации, когда потребуются спички. Всего коробков – три. Выходит – примерно 15 лет.

И эта проклятая фраза, оглушившая его в автобусе и не отпускающая уже два часа: «До конца жизни хватит». Послезавтра он запустит таймер обратного отсчёта.

Он с сомнением извлёк из бара початую бутылку «Абсолюта».

– Грамм четыреста, – машинально отметил. Достал из холодильника миску с салатом «оливье», хлеб, солёные огурцы, ещё какой-то салатик – дочка перед отъездом постаралась. Подумал, что никогда ещё не сидел вот так – один. Может, позвать Яшу из соседнего дома, тот вчера сам предлагал зайти? Нет... сейчас ему компания не нужна.

Налил – выпил. Поморщился. Закусил. Не заметил, как стал разговаривать сам с собой.

– С чего ты взял, что количество спичек имеет какое-то значение? А если бы их было не семьсот, а двести? Или тысячу семьсот? А если бы дочка не приучила нас зажигать свечи, у жены бы рак не развился?

Налил ещё, выпил. Подождал, прислушиваясь к себе. Не отпускало. С ненавистью взглянул на лежащие на столе сине-белые коробки.

– Это они во всём виноваты! – схватил упаковку, разрывая целлофан. – Сейчас, сейчас я их... точно.. как в детстве: одну спичку поджигали, а от неё – весь коробок – весело так взрывалось-горело, минифейерверк!

Первая спичка сломалась. Вторая тоже. Третья вспыхнула, чтобы через секунду погаснуть. Коробок отчаянно сопротивлялся самоуничтожению.

– А если действительно перестать зажигать свечи? Не всегда ведь я этим занимался... Да нет, как же.. ещё бабушка, помнится, зажигала.. опять же – дочка, в честь неё, кстати, названная. И жена.. пока могла.. сама... – выступившие слёзы замутнили взор, он отёр их куском бумажного полотенца. Налил до краёв рюмку.

– Отказаться от заповеди из-за суеверия, которое сам же и выдумал? Да ни хрена!

Водка шла уже легко, градус не ощущался. За окном мельтешил мелкий косой дождь.

– Так о чём я, собственно..? Через пятнадцать лет, сколько мне будет? Восемьдесят два, почти восемьдесят три. И что, в этом возрасте смерти бояться? Смешно...

С этого момента в разговоре стали участвовать двое.

– Это не страх смерти, – ответил второй, – а страх узнать дату её прихода.

– А почему ты решил, что мысль–змея, прокравшаяся сейчас в наш мозг и ползающая сейчас между его полушариями, щекоча мозжечок или.. что там ещё находится, – он брезгливо передёрнул плечами, – есть истина в последней инстанции?! – логично возразил первый.

– Ну, а как же жена? Сказала – и слово в слово сбылось? – не унимался второй.

– Да, при чём тут жена! У неё рак был неизлечимый! – уже орал на него первый.

– Что вы здесь, вообще, несёте? – встрял в спор третий участник дискуссии, отпочковавшийся от двух первых. – Мы любимую женщину потеряли, а вы дни высчитываете, над собственной шкурой трясётесь?!

С любопытством наблюдая за дискуссией как бы со стороны, он отметил, что интересная компания образовалась сама собой и с сожалением констатировал, что бутылка почти опустела. Надо же, сколько оприходовал, а ведь никогда не был силён по этому делу.

Первый коробок закончился за три недели до пятого йорцайта жены. Он редко ошибался в подсчётах. В этот период время летело быстро, он неплохо справлялся с хозяйством, даже научился прилично готовить. Поначалу очень тосковал за женой, незримо ощущая её присутствие в каждой вещи, мысленно спрашивая у неё совета, делясь сомнениями, радостно убеждаясь во сне, что она жива и здорова, и, просыпаясь, разочарованно вглядывался в их увеличенную чёрно-белую фотографию на противоположной стене.

Второй коробок тянулся дольше. Он чаще и с удовольствием гостил у дочери в Израиле, получая наслаждение от общения с внучками, которых неплохо обучил русскому языку. Ежегодно ездил в еврейский дом отдыха в Бад Киссингене. Несколько раз навещал однокурсников в Баварии и Тюрингии. В какой-то момент даже задумался о новом знакомстве – одиноких женщин подходящего возраста вокруг хватало, однако так и не решился. В итоге, коробка хватило на пять лет и четыре месяца.

С началом третьего коробка проблемы со здоровьем стали сильнее давать о себе знать. Катаракта, оперировать которую не хотелось. Прогрессирующий гонартроз, болезненно ощущаемый сначала только при ходьбе, а теперь и в покое. Недавно диагностированная мерцательная аритмия, заметно повышающая опасность инсульта и образования тромбов. Ещё не критическое, но неприятное увеличение простаты. Особенно донимали суставы, и ревматолог рекомендовал сменить квартиру, переехав на «нулевой» этаж, пока не стало совсем невмоготу.

Правоту врача он признавал, но давно поселившаяся в голове мысль парализовывала волю, фаталистично нашёптывая: «Не дёргайся, всё предрешено, только зря последние силы потратишь». К тому же, дочка упорно звала к себе, недавно они, наконец, достроили дом в Нетании: отдельная комната, тёплое море, обожавшие деда внучки и, вообще... – своя страна!

Он колебался, не хотел становиться обузой, опасался жары, понимая, что, в связи с отсутствием немецкого гражданства, обратной дороги не будет.

Где-то после двух третей коробка непроизвольно начал подводить итоги: сколько, чего, куда. Их с женой сбережения он давно отправил дочери: хватило на вступительный взнос за дом (уже не квартирант, выходит, если переезжать). То, что скапливалось в течение года – с удовольствием тратил на приезжавших летом в северогерманскую прохладу внучек, втайне надеясь, что те обожали деда не за подарки и развлечения. Лишних вещей не любил: посуда, мебель, другие предметы обихода, бытовая техника – по сути, всё оставшееся после ухода жены. Одежда, обувь – по минимуму. Время придёт – хлопот у дочери много не будет.

Теперь он часто пересматривал альбомы с фотографиями, которых как раз было в избытке – целая секция в мебельной стенке. Они с женой фотографироваться любили и бережно сохраняли семейные снимки, ведя их хронологию аж с конца 19 века.

Вот его молодые улыбающиеся родители на первомайской демонстрации. Здесь – на учительской конференции выступает строгая, затянутая в узкий жакет, красивая завуч – мама жены. Тут он, ещё маленький, любопытно таращится в объектив, обхватив за ногу старушку в платке – папину маму, скорбно поджавшую подбородок в попытке выдавить улыбку (похоже, опять забыла протез надеть). «Старушке» на фотографии 51 год. Не из лёгких досталась судьба...

В отдельной коробке – родительские награды. Большинство юбилейные, не потерявшие фальшиво-золотого блеска, но есть и настоящие, боевые. С затёртыми лентами, охватывающими колодки, с поцарапанным металлом. «Красная Звезда», «За взятие Кёнигсберга», «За отвагу», «За оборону Кавказа», «За победу над Германией». Сейчас дети победителей в стране побеждённых достойную старость доживают. Симптоматично.

Кряхтя, он наклонился, подхватив с пола спичку. Весело вспыхнувший огонёк, немного раздвинул сумерки. Быстро разгоревшиеся свечи освятили начало субботы. Он принёс из кладовки маленький раскладной стульчик, сев собирать рассыпанное. Вернул спички в коробок, избежав искушения пересчитать. Собственно, и считать-то осталось нечего: десятка два–три.

Он вгляделся в изборождённое морщинами лицо в стеклянной дверце витрины.

–Ты хочешь сказать, дружище, что эти полтора десятка лет мы с тобой жили в ожидании конца? Что на этом всё? Ты, правда, так думаешь? Один твой дед прожил до девяносто шести, другой тоже успел разменять десятый десяток. Оба были жизнелюбами, радовались каждому дню и плевали на болячки. И это при том уровне медицины, питания и бытовых удобств! А у тебя их гены, между прочим.

– Или ты завершил все дела? Выполнил предназначение? Закончил мемуары? Посетил Коллизей, Тадж-Махал, Мачу-Пикчу? Да у тебя старшая внучка демобилизуется через полгода, с парнем встречается хорошим, после Осенних Праздников свадьбу планируют. Ты с правнуками познакомиться не желаешь?

Острая боль выстрелила под правую коленную чашечку, сбив нахлынувшую волну оптимистического прилива, он охнул, и медленно, по стеночке, добрался до кресла. Пожалуй, на Мачу-Пикчу в Андах ему уже не взобраться... Что же остаётся?

Он осторожно втирал мазь в больное колено. Может, действительно завтра с раввином поговорить? У них сейчас новый, русскоговорящий, довольно толковый. Хотя, и молодой... Да, ладно, мало что ли у раввина забот, стариковские глупости выслушивать? И, вообще, раньше надо было, сейчас-то чего уже...

Вспомнилось, как в культовом советском сериале Штирлиц в поисках выхода из безнадёжной ситуации в гестаповской камере пыток спички выкладывал. Хорошо, у штандартенфюрера их много было. А у него вот мало, не выпутаться...

Пламя свечей чуть колебалось, множась отражением в стеклянной дверце витрины, наполняя комнату лёгким запахом тёплого воска.

– Может, и в самом деле с раввином поговорить? Что он, в конце концов, теряет?

Лёг спать, так ничего не решив. Во сне он сначала гулял по сухому жнивью, подбирая с земли и перетирая в руках не собранные колосья, затем пересёк пыльную грунтовку, обогнул неглубокий овраг и как-то сразу очутился в странном лесу, состоящем из... одних спичек.

Были они разного размера: от обыкновенных, в натуральную величину, едва возвышавшихся над поверхностью спичек–грибов, до настоящих великанов, напоминающих столбы гигантских секвой, увенчанных вместо лиственных крон тяжеленными красными, синими, зелёными, коричневыми серными булавами.

Некоторые, сравнительно небольшие спички теснились друг к другу, выстраиваясь в несколько рядов, словно ища взаимной поддержки, стремясь вернуться к своему изначальному внутриутробному состоянию в материнском коробке.

Отдельные спички были сломаны, и сера на их уткнувшихся в землю верхушках уже подтекла, разноцветно окрасив почву, а торчащие заострённые обломки потемнели, тоже подточенные атмосферными осадками. На одной поляне он заметил несколько сгоревших спичек. Их обугленные скрюченные скелеты стояли особняком, рядом образовалось свободное пространство, словно живые спички сторонились своих погибших сородичей или боялись чем-то заразиться от их трупов. Он даже испытал к сгоревшим некую жалость.

Внезапно над головой у него потемнело. Это стало заметно сразу, поскольку головки

даже очень больших спичек не закрывали небо целиком, как в лиственном лесу. Подняв голову, он увидел, что на горизонте отчётливо блеснуло. Через пару секунд звуковая волна донесла первые раскаты грома, означающие, что гроза совсем близко.

Он сразу сообразил, что оставаться в начинённом серой лесу в такую погоду довольно опасно, и быстро, насколько позволял артроз, зашагал в сторону, противоположную надвигающейся грозе. Наверное, он шёл недостаточно скоро, потому что когда разряд ударил в самую высокую «секвойю» чуть позади него, и шипящие искры новогодним китайским фейерверком ещё не успели долететь вниз, а серная крона соседнего «дерева» уже взорвалась жёлтым огненным шаром, он побежал, ломая мелкие спички и не разбирая дороги.

С верхних этажей пламя спускалось неспешно, серные набалдашники занимались от соседей, находящихся примерно на равной высоте, зато вширь огонь распространялся быстро, и через минуту всё небо над ним заволокло кисло-удушливым дымом, прорываемом вспышками всё новых серных голов.

Он нёсся изо всех сил, не замечая обжигающих лицо и руки падающих искр, не видя конца этого проклятого леса. Он забыл, когда бегал в последний раз, его ноги с утолщёнными коленными суставами передвигались, казалось, сами по себе, не успевая получать команды от парализованного ужасом мозга. Угарный газ постепенно вытеснял из воздуха кислород, плотная пелена дыма неумолимо опускалась, и он успел подумать, что задохнётся здесь прежде, чем сгорит в компании этих деревянных истуканов, только выдающих себя за живые деревья.

В этот момент он споткнулся, правое колено пронзила дикая боль и... он очнулся на прикроватном коврике. Несколько минут обессиленно сидел, привалившись к кровати. С трудом стянул прилипшую к телу майку. Ещё немного подождал, пока успокоится пульс. Доковылял до кухни, проглотил таблетку «Диклофенака», приложил к несчастному колену несколько кубиков льда.

Заснул только под утро, к счастью, больше без сновидений. В синагогу в эту субботу, естественно, уже не попал.

Убирая днём использованные свечи, он мрачно покосился на полусгоревшую спичку – предвозвестницу его ночных кошмаров. Подумал о том, что раз уж по еврейской традиции кремирование запрещено, надо бы завещать, чтобы ему хотя бы коробок спичек в гроб положили.

Он где-то читал, что у некоторых индейских племён существовал обычай, когда шаман приговаривал человека к смерти, и через несколько дней тот умирал: сам, без каких-либо видимых причин. Он, конечно, не тёмный язычник, гипнотизируемый злобным шаманом, но ведь что-то им движет, какая-то сила есть...

Через два дня он привычным маршрутом возвращался из супермаркета. В его хозяйственной сумке поверх хлеба, молока, овощей и йогуртов лежала квадратная сине-белая упаковка спичек. Коробков в упаковке было шесть.

Марк Ингер

август 2025