Германия, Любек

Ты подобен черепахе

Той, что мил балтийский юг.

Был в огне, стоял на плахе.

Чудом выжил. Вечно юн.

И старанием ганзейских

Предприимчивых купцов

Много мудростей житейских

Для потомков дать готов.

И по родине тоскуя,

Всё же сетую подчас,

Что приехать не смогу я

В город Любек первый раз.

Где незыблемы верхушки

Холстентора, как всегда.

И позируют две пушки

обьективам без труда.

Где над клочьями тумана

возгоралася не зря

для мудреющего Манна

вдохновения заря.

Где в гербах негорделивы,

не надменны, а добры,

прихорашивают гривы

твердокаменные львы.

И для Любека в запасе

много тёплых, нужных слов

у туристов с Брайтештрассе

на десятках языков.

Горожан извечным спором

солнце с ветром увлекут.

Здравствуй Любек, вольный город!

Мой причал и мой приют.

Любек

Ты кузнецом изогнута, как будто

искусной и уверенной рукой,

лежишь подковой, любекская бухта,

замкнув ворота Балтики собой.

Со мной рассвет в октябрьской мгле встречает

продрогших пассажиров шумный рой,

и сотни белых чаек-попрошаек

выклянчивают хлеб насущный свой.

А на воде бесстрастно ожидает

громада, как многоэтажный дом,

белее снега и кричащих чаек,

новёхонький ещё морской паром.

Готовы пассажиры на причале

Везти паромом впечатлений смесь

в Санкт-Петербург, а, может, в Ригу, в Таллинн.

А я и чайки остаёмся здесь.

Любые пожеланья исполнимы,

Но я, признаться, вовсе не стремлюсь

Туда, где умер лживо-нерушимый,

Кого и с кем – неведомо, союз.

Но в горле ком, как камень, застревает,

и кулаки сжимаются опять,

и наши судьбы сердце не желает,

как у других, завидными признать.

Морской паром

Травемюнде

Тумана поднимается завеса,

И чайки всё пронзительней кричат.

А в бухте Травемюнде – яхты в белом, как невесты.

Как жаль, что я давно уже женат!

Курортным повинуясь интересам,

Играю в карты, гамбургеры ем.

Конечно, Травемюнде, Травемюнде – не Одесса,

Но только их и сравнивать зачем?

Но только их и сравнивать зачем?

Зажато небо в солнечной оправе,

Земля – полуболото, полуторф.

Петляет серым зайцем, убегая, речка Траве,

Как старая дорога на Люсдорф.

Овал очертит радуга над лесом.

Себя проявит первая звезда.

Конечно, Травемюнде, Травемюнде – не Одесса,

Познание в сравнении всегда,

Познание в сравнении всегда.

Мне фрау объясняет по-немецки

Откуда «Балтик Стар» вчера приплыл.

Как-будто со знакомой я стою на Ришельевской.

Ах, тётя Бася, чтобы я так жил!

По вечерам подмигивает резко

Знакомый травемюндовский маяк.

Конечно, Травемюнде, Травемюнде – не Одесса,

И я, признаться, тоже не моряк,

И я, признаться, тоже не моряк.

Одессой я с пелёнок очарован,

ведь у неё - особенная стать,

одесскими властями дозревать командирован,

И их отставок годы ожидать.

Придёт во сны, кака в юности, Пересыпь.

Привоз захочет чем-то удивить.

Конечно, Травемюнде, Травемюнде – не Одесса,

Но нам судьбой приказано в нём жить,

Но нам судьбой приказано в нём жить.

Соловьи в Любеке

За маленькой церквушкою – лесок.

Пройди тропою и, простого – проще,

окажешься, беря наискосок,

В надолго оккупированной роще.

Безветрие сроднилось с тишиной.

Покрыв листву прохладой капель сонных,

растаял дождик в зелени лесной.

Здесь царство соловьев неугомонных.

Сам соловей, хоть с виду неказист,

росточком мал – хозяин в старой роще.

Скажу я вам – какой же он артист

и композитор, и оранжировщик!

Феномен он, чарующий людей.

Какой орган заложен в тонких перьях!

Наверно, знаменитейший Орфей

у соловьёв ходил бы в подмастерьях.

Он не поёт и даже не свистит,

не щёлкает, а нежно трель выводит,

историю любви боготворит

блестящим исполнением рапсодий.

И нет тебя, ты в чём-то растворён,

в какой-то полудрёме, полунеге,

взлетаешь ввысь, надолго погружён

в любви усладу на десятом небе.

А гимны льются через неба край,

охватывая новые октавы.

Лишь тишину соловушкам подай,

им чуждо чувство пресловутой славы.

На время затихают в темноте,

передохнув, продолжат с новой силой.

Здесь соловьи такие же, как те,

что трели льют над маминой могилой.

В плену раздумий

Живём в доброжелательной стране,

уверовав, что этого достойны.

И, хоть хлопот прибавилось вдвойне,

мы стали до обидного спокойны.

Налёт ленцы и божья благодать

пока ещё над нами не нависли.

Не хочется былое вспоминать,

перебирая собственные мысли.

Не хочется былое вспоминать,

самим себе служить немым укором.

Была бы привелегия под стать –

забыть об этом времени, в котором

ночной зюйд-вест убийственно крепчал,

солируя средь громовых раскатов,

чтоб волны, ударяясь о причал,

скорее докатились до Кронштадта.

Глазами удивлёнными глядишь

на мир, то изумрудный, то зелёный.

Под ровным строем черепичных крыш,

как пудели, острижены газоны.

Обветренные шпили куполов

и петушки без права, чтоб пропеть им,

нас приглашают именем веков

пожить ещё в одном тысячелетье.

Раскрашены лазурью небеса,

природа, торжествуя, вдохновляет.

Зачем же вероломная слеза

жены моей подушку прожигает?

Юбилярам

В фанфарных запевах

гремят юбилеи

и справа, и слева

от тостов пьянея,

Народ веселится,

Есть поводы, право

Да грусть к юбилярам

внезапно подкралась.

Ведь прожито много,

Чтоб жизнь продолжалась

Не худо бы ведать,

А сколько осталось?

Крамольные мысли?

Нет, это не слишком.

С давлением что-то

И мучит одышка.

Мы жили всегда

От зарплат до получек,

Чтоб после увидеть,

Как ползает внучек.

Всё в прошлом:

Зарплаты, авансы, получки

и правнуки тянут к вам

пухлые ручки.

Не хнычьте, ровесники,

попросту плюньте,

меняйте анализ

на день в Травемюнде.

Мужчины в соку,

что вам ночью не спится?

Всё колит в боку

и болит поясница?

Стряхните усталость,

шагайте бодрее,

А сколько осталось?

Там Сверху виднее.