Разное

***

Что девятого мая мы празднуем,

Вспоминая утраты, грустим,

Расскажите, пожалуйста, правнукам,

Чтоб они рассказали своим.

***

Хор пернатых наивен – фюить да фюить.

В тёмном польском лесу подыхать неохота.

Только память о павших нельзя утопить,

Как нельзя разомкнуть над парнями болота.

Песня о Красной Армии

Надвигаются деньки

грозные, морозные, ясные

и Покраса музыка гремит

самая прекрасная.

Блики медных труб оркестров,

Топот ног худых солдат.

Но зато заранее известно

То, что победит пролетарьят.

Армия Красная, красная,

созданная Троцким не напрасно ты,

Била ты Врангеля с Деникиным,

разгромила контру-Колчака.

Армия Красная, конная,

Красным казаком теперь ведомая,

Всем врагам ты дала прочувствовать

Прочность навострённого клинка.

Мы в отечестве живём

осови-, осовиахимовом.

Сталину молебны воздаём

вместе с Ворошиловым.

Хитрый враг ещё не знает,

Как он нами будет бит.

«Шапками его мы забросаем», -

так наш первый маршал говорит.

Армия Красная, красная,

Для тебя пора сейчас прекрасная

Пусть враги чувствуют подлые

Силу исполинскую твою.

Армия Красная, красная,

Жизнь у нас, считай, что безопасная

На земле нашего противника

уничтожим мы его в бою.

Прогревалася земля.

Были зори, были зори ясными.

Но от крови нашей тополя

Сразу стали красными.

На троих - одна винтовка,

на пятнадцать – автомат.

и молчат, набравши в рот касторки,

Сталин и военный наркомат.

Армия Красная, сильная,

гнётся, точно травушка ковыльная.

и заказан ей путь к западу,

остаётся драпать на восток.

Армия Красная, родимая,

от тайги до звёзд непобедимая

катится, катится к гибели

разве только Б-г её спасёт.

Надвигается зима

Русская, снежная, лютая

и страна, о радость, спасена

гением Жукова.

Долог путь к Берлину будет,

вперемешку грязь и кровь.

кто не верит, может быть, забудет

только не забудем мы стобой.

Армия Красная, сильная,

Полевропы выстелит могилами

молодых, преданных, веривших,

павших ради нас своих сынов.

Существуешь столько лет,

жизнь твоя только с перегрузками

Красной и Советской больше нет,

есть только русская.

А теперь упомнишь разве –

сколько было цинковых гробов?

Брежневу при старческом маразме

вешали десятки орденов.

Армия, легендою ставшая,

мальчиков в Чечню не смерть пославшая,

славная своей дедовщиною

хлебанула горя через край.

Армия, Красною бывшая,

ставшая обузою и нищею,

жизненной школою служившая,

Мы тебя запомним – так и знай.

Немецкое военное кладбище в России

Отделившись в степи от дороги,

ровным строем, уткнувшись в кусты,

забелели теперь уж итогом

в захолустье российском кресты.

Может сорок их, может быть, тридцать.

Тот, кто ставил, тот точно считал.

Год рожденья и смерти оттиснут,

и фамилии кто-то вписал.

Проезжает, делами гонимый,

здесь народ, не взглянув на кресты.

Поклевать молодые рябины

иногда залетают клесты.

Где-то ходят осенние грозы,

на покосах не сохнет роса,

и таращат испуганно козы

на кресты свои козьи глаза.

Осень свадьбы справляет по сёлам,

солнце рвётся в расщелины туч.

И гармошек напевом весёлым

вторит ветер крылат и могуч.

Разгулялися свадьбы-женитьбы,

немцы в русский зарыты песок,

чтоб потомкам их впредь не забыть бы,

чем кончается путь на восток.

***

Их родина позвала – час велит!

Всем сыновьям тревогу протрубила.

Кукушкой прохрипела – не забыт!

И, отвернувшись, тут же позабыла.

С плакатною незрячестью совы

Раба энкаведистского разгула

Ты не была им матерью, увы,

На мачеху ты даже не тянула.

Хранит земля их безымянный прах.

Ухожено. Так тишина бессменна,

Что соловьи в черёмухи кустах

Свои не могут вывести колена.

А выживи, в Сибирь бы вёл их след.

Кто ад пройдёт, тем крохи нищих пенсий.

У мёртвых сраму нет, иллюзий нет.

И нет к постылой родине претензий.

***

Нет, ей не свойственна усталость.

Был счёт оплачен за постой.

Войной Отечества считалась,

А оказалась – мировой.

Войны воочию не щупав,

ребёнком будучи при ней,

во снах я вижу горы трупов

и смрадный дым концлагерей.

Но знаю я не из шпаргалок,

не по рассказам или снам

свистящий росчерк «зажигалок»

и вшей маршрут по пиджакам.

А лёд надежды слишком тонок,

растаял весь и был таков.

Опровержений похоронок

не дождались мильоны вдов.

Совет любителям сенсаций –

лечите память от прорех,

Чтоб не трубить – «При чём тут наци?»

Ведь время уравняло всех.

Но память цепка, как коренья,

не позволяет допустить,

чтоб примирение с забвеньем

о страшной бойне поженить.

Пусть прорастают из воронки

добрососедства семена,

и сообщится в похоронке,

что похоронена война.

Два короля

Однажды в средине весны,

нам год неизвестен самим,

король возвращался с войны.

Ведь войны для славы нужны

одним, а для смерти – другим.

А с ним – перекатная голь,

он звал фамильярно народ.

Как сладко бывает порой

вернуться с победой домой,

когда королева нас ждёт.

Ура!, перекатная голь,

победные марши звучат.

Да здравствует добрый

и храбрый король,

а с ним – королева! Виват!

На площади – толпы зевак,

там – первый министр, хилый дед.

А где королева, дурак?

Вы правы, король, это так.

На кухне готовит обед.

Соседский король Фарисей

вдруг Господу душу отдал,

и править страную своей,

раз нет ни жены, ни детей,

кухаркам, подлец, завещал.

Заплачь, перекатная голь!

И шапки сними поскорей.

О, Господи, души,

прошу, упокой

теперь уже двух королей.

А годы летят, словно дни,

затем информируют нас,

что правят страною они,

страной фарисейской, смекни,

потомки кухарок сейчас.

На всё там наложен запрет,

нельзя убежать за кордон.

А кто протестует в ответ,

он хочет того или нет,

на жёлтый меняет свой дом.

Что голь, приуныла совсем?

По-прежнему ты на мели.

Потомки кухарок –

ведь это же хрен,

а редька – твои короли.

***

Б-г дал, Б-г взял.

Врачи бессильны

Порядок изменить при том.

И всё кончается могильным,

лопатой сделанным холмом.

Нехитрый памятник поставят,

Замрут в кладбищенской тиши.

И сколько лет пребудет память,

на этот срок продлится жизнь.

***

Туман с утра съел снег, сегодня вторник.

Холодный ветер подвывал в трубе.

А я пил водку прямо, как сапожник

В компаньи с генералом КГБ.

Соученик, и в жизни не был другом

Попасть к ним не желаю и врагу.

Он оказал мне вовремя услугу,

И я не вправе быть пред ним в долгу.

Я уезжаю. А закуска с хреном,

Хрустящие огурчики в соку,

Слова «А помнишь» кажутся рефреном

Уплывшей жизни, согнутой в дугу.

Помянуты ушедшие ребята,

Десятый «А» кончавшие при нас.

Живых отметить – это, как бы свято.

На мне упор его бесцветных глаз.

Лавируя меж мыслями моими,

прощупывая каждый корешок,

Своей конторы потускневший имидж

Пытается поставить на шесток.

Мол, люди позволяют всё что хочешь,

Что развязались нынче языки,

как те шнурки из шёлка. Между прочим,

есть власть и безопасности штыки.

Что новый центр компьютерный построен,

Что службе безопасности всегда

Иметь досье на каждого «героя».

У нас ведь все герои. Это да.

Теперь он ясен без обиняков,

Раскрыты генеральские манеры.

И банка малосольных огурцов

вдруг стала выше Анд и Кордильеров.

Да, между нами пропасть пролегла,

В неё вошли моря и океаны,

вселенная, мне кажется, вошла.

Мы трезвы и нисколечко не пьяны.

И вспомнилось: лет тридцать пять назад,

Когда ещё мы молодыми были,

Он со друзьями для своих наград

еврейское кладбище разорили.

По их наводкам – клад зарыл Махно,

Клад был не найден, кладбище разрыто.

Разрушить – это им разрешено.

Бандитами сменяются бандиты.

Опять снежок, как белый каравай,

Напоминает мне зачем-то день вчерашний.

Я хладнокровно выдавил «Бывай»,

Он отшутился: «Будь здоров, не кашляй».

Прервался кратковременный контакт,

Во тьму его фигура удалялась.

Мне не бывать там больше – это факт.

Взамен досье в компьютере осталось.

Тунеядец

Поэт Бродский был осуждён в Ленинграде за тунеядство

Кабинет следователя крошечный, как клетка, сверху дяди:

Дзержинский с Лениным. Две мухи-телохранители не в счёт.

Баба – ни кожи, ни рожи, ни спереди, ни сзади.

видно, что стерва в мундире с петлицами – допрос по сути ведёт.

Давно тунеядствуете? Профессия? Пишу стихи. Ха-ха!

Скажите, откуда взялось у Вас это Ваше занятие?

От Б-га? Верующим давно выпустили потроха.

Простите, а Вы в кого верите? А я-то верю в партию.

Зачем встречались с декаденствующей барынькой Ахматовой?

Сахарозаводчик Бродский Вам родственник? Вопрос не для вида.

Допрос тянется при вкюченной лампочке матовой.

Баба-исполнитель, приказано сверху: Ату его, жида!

Часто-часто стихи убивают того, кто их выносить смог:

Шевченко-целинник из первых, освоит пески Мангышлака,

тянет подъём, перекованный в старенький царский сапог,

в одном направленьи на север, где будут колючки Карлага.

«Реве», - вздыбился Днепр от бетонных задов молодящихся ГЭС,

расплескав фонтаны цветушей воды в назиданье.

«Та стогне», - поэты здесь зэки, увы не волей Небес.

Их помыслы в лагере схожи – «как хочется пить в Казахстане».

Нет резона ногами пинать смрадный торс околевшего льва;

а предсмертный оскал – закрепление страха в сознании мглистом.

Похоронен фашизм, но идея осталась жива.

Политологи лысины чешут: откуда берутся фашисты?

Над Венециями: северной и южною время смеркаться.

Голуби бумажные, в чаек првращённые, плавно кружат,

ничего не ведая о величайшем тунеядце

так и не прикрывшемся званием «Нобелевский лауреат».

Подражание Некрасову

Поздняя осень. Грачи за границей.

Гуси давно пролетели над Ниццей

в сторону Африки. Всё, как обычно.

Лето на осень сменялось привычно.

Отполыхали лесные пожары.

Сдуру дожди заливали Сахару.

Козни природы, парад отклонений

от наводнений до землетрясений.

Войны всех нас превращали в статистов.

Рвали на части людей террористы.

Свежи могилы. Зализаны ль раны?

Прёт наркота аж из Афганистана.

С запада едут сыры и тюльпаны.

Пробки грозят извести автобаны.

Ломятся полки от свежих сосисок.

Полон экран силиконовых сисек.

Правнучки дунек тренёвских узрели

чудо Европы из окон борделей.

Дети галдят на спортивной площадке.

Каждый газон в образцовом порядке.

Сверху поля, как на карте квадраты.

Все колоски до единого сжаты.

Только не сжата полоска одна.

Речь не о злаковых, память она.

Награждение

Я в почёте, не опальный,

Мне медаль за труд вручил

Сам ответственный начальник

Сам товарищ Сухомлин.

Руку, как туземец Куку,

Жал, неся какой-то вздор,

Между прочим, эту руку

Я не мою до сих пор.

Заросла она коростой,

Мхом покрылась с двух сторон.

Фунт изюма – это просто.

Я ж медалью награждён.

И, признаться, не в восторге,

Будто мне чего-то жаль.

Почему, как Васька Тёркин,

Согласился на медаль?

Коль всерьёз, то старой болью

полнится душа моя.

Мустафа дорогу строил.

Помогал ему и я.

Есть вина – судите строго,

Я не прячусь, я привык,

Раз искомая дорога

Завела страну в тупик.

Ну зачем я порчу праздник?

Мне ж медаль за труд вручил

Всех начальников начальник,

Сам товарищ Сухомлин.

Он от чарки отказался –

Ранг не тот и нос не тот.

Много дел, видать, умчался

в исполком, труба зовёт.

Но народ наш не обманешь

Знает каждый наперёд,

Что ответственный товарищ

Сухо мелет, горько пьёт.

На приписках всё в районах,

Пьянство сплошь, падёж коров.

Область наша в чемпионах

по обьёму сорняков.

Но к начальнику – доверье.

В нём – партийная душа

Сгнил бы мастером в карьере,

Да закончил ВПШ.

Тут с женой неразбериха,

Ведь должно быть стыдно ей,

С грустью вымолвила тихо:

- Лучше б дали 5 рублей.

А в душе моей истома

Раз медаль за труд вручил

Сам предоблисполкома

Сам товарищ Сухомлин.

***

Наступают холода,

времена другие.

Это чувствует всегда

древний город Киев.

Угля нет и нету дров,

нет буржуйки даже.

То что было, утекло

только нам не слаже.

На усталый, нежный лоб

приползут морщины,

не заглядывались чтоб

на тебя мужчины.

От проклятых холодов

веки припухают.

Здесь не радость, не любовь –

мамы пропадают.

По Крещатику винтом

бродят разны слухи.

Рядом в меховых манто

важно ходят шлюхи.

Предназначено судьбой

белых мух дождаться.

Может, лучше нам с тобой

в шлюхи записаться?

Раз уж Б-гом нам дано

Жить под солнцем ясным,

продаваться всё равно

белым или красным.

Гайдамакам иль другим,

больше кто заплатит.

В этой жизни так давно

ничего не катит.

***

Не могу терпеть советов,

наставлений перебор.

Делай то! Не делай это!

Так держать! Зажги костёр!

Оставался тихим малым

при подгнившей мишуре.

Только мысленно желал им,

чтоб сгорели в том костре.

Я советовался с книжкой,

над поэзией корпел,

и советскою отрыжкой,

Б-г помог, переболел.

Жизнь – не терем для девицы,

не горшок и не кровать.

Можно мыслью поделиться

или просто подсказать:

Быть правдивым, компанейским,

не вилять, как пёс, хвостом,

и на поприще житейском

побеждать своим умом.

Чтить родителей при жизни,

раз даётся, как презент.

И о них же после тризны

не забыть в один момент.

Чтоб на собственном насесте

не закончились пути,

чтоб добро на первом месте

впереди себя нести.

Чтоб рассвет встречать на речке,

разрубившей клешней льда,

чтоб не выла при утечке

ваша совесть от стыда.

Именины

Ах, эти вечные именины,

жаркое, пирожки, маслины,

салаты, шпроты и сардины,

цейтнот к началу торжества.

Куда поставить осетрину,

жаль не съедят и половину,

Но в разве в этом мы повинны?

Пусть доедают до утра!

А что мы пить им предлагаем?

Не водку, я всё понимаю.

Два ящика, стоящих с краю

гостей устроят, спору нет.

Шампанским вечер начинаем,

«Смирновской» норму выполняем,

а коньяком так накачаем,

что будут помнить много лет.

А на десерт? Всё будет мило.

Пирог и яблоки из «Лидла».

Зачем они? Чтоб было видно,

Что мы не жадничали тут.

А минералку не забыла?

Звонят уже! Ты дверь открыла?

Салфетки есть? Ты б свет включила,

раз гости первые идут.

Ах, эти вечные именины!

Сегодня проще, магазины

Дают нам право выбирать,

Дают нам право трезво взвесить,

что жизнь – не колбаса в два-десять.

Прошу к столу – пора начать.

Дело в шляпе

При мне мой знакомый

Кроссворд составлял

- Где место для шляп?

- Голова, - записал.

Поскольку я шляп

Никогда не носил,

То гневной тирадой

Ему возразил.

Ответ не доставил

Волнений ему.

- Снимай головешку,

Она ни к чему.

Ну, есть она, нет ли –

Не всё ли равно?

Вдруг шляпы носящие

С ним заодно?

Но я, как всегда,

В убеждениях твёрд.

Молю не печатать

Фальшивый кроссворд.

Читатели, бейте

В тревоги набат,

Не то миллионы

Голов полетят.

***

Копить здоровье начинайте –

Совет маршаковский хорош.

Здоровья нету на фломаркте.

И в интернете не найдёшь.

Не заполняйте время скукой,

Оно дано не для того.

Цветите! Май тому порукой.

Влюбляйтесь! Если есть в кого.

Желаю, как возможно, скоро

Кошмар торжеств перенести,

От юбилейного террора

К нормальной жизни перейти.

Пусть сплетни, дрязги, ложь-старушка

Не переступят Ваш порог.

И, как сказал однажды Пушкин,

Я лучше выдумать не смог.

Сон

Представьте, что так стал я знаменит,

Что мне при жизни памятник открыт.

Стоит он на бульваре на Тверском,

И целый день народ идёт гуськом.

Вокруг стоят шеренги трубачей.

Аплодисменты. Фимиам речей

от профсоюзов, даже от ГАИ,

и вслух стихи читаются мои.

Когда ж толпа под вечер разошлась,

ему я крикнул: «С пьедестала слазь,

не ты поэт, а я пока поэт!»

И тут он тихо отвечает: «Нет!»

Я жив, ты умер, умер – видит Б-г,

поскольку написал ты всё, что мог.

Я и бегу в соседний ресторан,

пью водку, за стаканом пью стакан.

«Ужо постой, - кричу ему, - ужо!»

Ох, как проснуться утром хорошо!

Пушкину

Под южным приветливым солнцем,

у самой развилки дорог

стоит он, отлитый из бронзы,

хоть внешне приветлив, но строг.

И, кажется всё замечает

сегодня его естество.

И ветер как-будто качает

знакомые кудри его.

А мы на спасительном древе

плывём по огромным волнам.

Но взгляд, устремлённый на север, -

прямой укоризною нам.

Неужто забыты рулады

и блеск его дивных очей?

Неужто мы вправду не рады

пленительным рифмам? Лицей

его царскосельский далёко,

и сам он – проездом, видать,

в Одессу велением рока

стремится ко сроку попасть.

Прости, Александр Сергеич,

за происки глупых чинуш.

Они никогда не сумеют

отмыть содержимое душ.

Прости за дороги, ухабы,

что грязь налипает пластом.

Не глупы мы, нет, и не слабы

хоть под дураками живём.

Сочувствием очи искрятся.

Беседы размотана нить.

А ветру придётся стараться

кудряшки его распрямить.

Заклятье

Не в смешном королевстве

искривлённых зеркал,

а где жили мы с детства,

и где каждый мечтал,

чтоб моря-океаны,

повзрослев покорять,

там нависли туманы.

Им конца не видать.

Как орлы-великаны

над несчастной землёй,

всех терзают туманы,

всё покрыв пеленой.

Старики изнывают

от стареющих ран,

их сердца облегчает

беспросветный туман.

И синоптики в грусти,

мол, природы изъян

этот страшный по сути,

бесконечный туман.

Пробудиться бы прежде,

пересилить себя,

но в тумане надежда,

и в тумане судьба.

Где-то ясны рассветы,

голубы небеса.

Только, солнышко, где-ты?

Приоткрой же глаза!

Со своей верхотуры

просверли, протарань

от Днестра до Амура

распроклятый туман.

***

У бытия, спасибо мудрости,

напластовавшихся веков,

Невосприятье самой сущности

лавины бесполезных слов.

Пусть наши судьбы предначертанны,

из тьмы во прах, из праха в прах.

Пути, от сердца к сердцу вечные,

лежат на истины словах.

***

А мне не надо

счастья нового

ни в новом,

ни в каком году.

Я слишком долго

отвоёвывал надежду:

и через беду,

и через годы торопливые,

через судьбы

капризов рой

для тех времён,

когда счастливая,

была бы ты

всегда со мной.