Осмысленный выбор

Основан на реальных событиях

Чёрная подводная лодка медленно всплыла на перископную глубину и осторожно выпростала на поверхность тонкое щупальце антенны. Каждые два часа субмарина повторяла небезопасный при четырёхбальной волне манёвр, выходя на связь со штабом Северного флота.

– Девятый день тут, как хрен в проруби болтаемся, задрало уже! – приземистый старпом Кухляев обгрыз заусеницу на желтоватом ногте указательного пальца и с досадой сплюнул.

– Ты торопишься куда, Андрей Витальевич? – насмешливо дёрнул отёчным мешком выпуклого подглазья вошедший в радиорубку командир корабля Жашков.

Несмотря на возраст и застарелую болезнь почек, рослый и поджарый капитан 2 ранга, похожий на строгого немецкого дога, выглядел куда презентабельней своего молодого старшего помощника, смахивающего, согласно собачей аналогии, скорее на помятого английского бульдога, а то и вовсе – на мопса.

Недавно переведённый с Тихоокеанского флота с повышением Кухляев крякнул, непроизвольно спрятав руки за спину. Нового командира он пока немного побаивался, но пообщавшись с ним пару недель до выхода в море и аккуратно наведя справки, линию поведения выбрал уважительно-дистанционную, с перспективой постепенного сближения. Многонедельный поход, по его мнению, этому как нельзя способствовал, а рекомендация заслуженного моремана, без пяти минут капитана-отставника, сулила невероятно быстрые шансы карьерного взлёта.

– В походе, товарищ капитан 3 ранга, выдержка важна, – назидательно изрёк Жашков. – И хладнокровие. Здесь Вам не «морской бой»: мимо – убил – ранил, тут противника пересидеть надо.

– Так я же не возражаю, товарищ командир, – Кухляев поскрёб сросшуюся переносицу, – но ведь двенадцать раз в сутки на перископную глубину всплывать – риск неоправданный.

– А это не тебе решать, что оправданно, а что нет, – совиные глаза Жашкова надменно смерили неказистую фигуру помощника от кокарды на пилотке до развязавшегося шнурка, – прикажут – каждые пять минут, как тот дельфин, из воды выпрыгивать будешь.

– Виноват, товарищ капитан 2 ранга, – с готовностью немедленно загладить вину выпрямил спину Кухляев.

– Ладно, не кипишуй, старпом, прорвёмся... Хотя, соглашусь, насчёт перископной глубины ты прав – она для нас опасней предельной.

Он покосился на навострившего ухо из-под сдвинутого наушника радиста.

– Любопытной Варваре, Пучков... как бы тебе другого чего не отчекрыжили.

Белобрысый парнишка-первогодок покраснел и торопливо поправил гарнитуру.

– Зайдите ко мне после обеда, товарищ капитан 3 ранга.

– Есть, товарищ командир, – чуть более усердно, чем требовала ситуация, козырнул Кухляев.

***

Молодой матрос Алик Шпильман сидел на койке рядом с крошечным откидным столиком, зажатым между переборкой и крышкой торпедного аппарата, торопливо поглощая из алюминиевой миски наваристый борщ, неловко помогая себе куском крупно нарубленного ржаного хлеба.

Из-за острого дефицита площади на подлодке спать личному составу приходилось рядом с местом несения службы, да и персональных кроватей не полагалось: один спит – другой бдит, в смысле, службу несёт. Потом меняются.

Приём пищи, как правило, возможности разгуляться по лодке тоже не предоставлял: ешь, где служишь. Зато разнообразием блюд флотское начальство пыталось компенсировать подводникам все тяготы долгого похода. Сегодня на обед дали борщ с пампушками, голубцы, морковный салат и вишнёвый компот. Плюс положенные ежедневно 50 граммов красного вина для улучшения пищеварения и в качестве профилактики заболеваний, связанных с перепадами давления и ограничением двигательной активности. От полста капель сухого, конечно, сильно не забалдеешь, но всё ж приятно.

По хорошему выходило так, что если размеры личного пространства на субмарине слегка превышали жилплощадь в камере СИЗО и сильно уступали просторам исправительно-трудовой колонии общего режима, то уровень питания на подводном ракетоносце превосходил меню ресторана среднероссийского Мухосранска на порядок.

Поев, Алик вытер губы тыльной стороной ладони, негромко отрыгнул, с улыбкой вспомнив бабушкино: «А грэпцалэ аройс, а гизынт арайн» (Отрыжка выходит, здоровья прибавляется – идиш), и уже собрался притопить часика четыре до следующей вахты, когда в отсек втиснулся, пригибаясь, старшина 1 статьи, он же корабельный химик, высоченный Максим Хромов.

Вышколенный учебкой Шпильман поспешно поднялся, небрежно остановленный взмахом длинной руки:

– Прекращай, я такой же матрос, как и ты. И, вообще – чем быстрее от всяких условностей отвыкнешь – тебе же лучше. Здесь не плац и не казарма, никакой «дедовщины» – одной семьёй, считай, живём.

Алик согласно кивнул и, насколько возможно, подвинулся на узкой койке. В этот

момент ему на голову свалился с подволока крупный таракан. От неожиданности Шпильман дёрнулся, больно ушиб локоть об угол стола, а Хромов ловко перехватил усатого «десантника», намеревающегося юркнуть за стеллаж для хранения торпед.

– Попался, чувак. Сейчас глянем, кто ты у нас по масти будешь.

Он поднёс кулак к свету, осторожно раздвинув пальцы.

– Порядок – наш, динамовский.

Обладателю бело-голубого хитинового панциря понадобилась пара секунд на раскрытой ладони старшины для осмысления выпавшей удачи и ещё одна для исчезновения под койкой.

– Никогда таких тараканов не видел, – Шпильман удивлённо потёр ушибленный локоть.

– Местный колорит – как следствие недостатка иных развлечений. Каждый отсек раскрашивает тараканов в цвета любимых футбольных команд. Красно-белые – «Спартак», сине-красные – армейцы, чёрно-белые – «Торпедо», красно-зелёные – «Локомотив». Нашего центрфорварда ты только что наблюдал. Сам за кого болеешь, кстати?

– За «Динамо» Киев.

– Не московское, конечно, но сойдёт – цвета общие. Главное – не за «Спартак». С этими у нас вражда не на жизнь, а на смерть. В плане уничтожения вражеских пруссаков, разумеется. А вообще – тараканы бессмертны. Они даже в аппаратной реакторного отсека живут.

– Ладно, закончили с фауной. Давай знакомиться. Макс, – старшина протянул руку, одновременно сложившись почти вдвое и ловко проскользнув в угловую нишу сбоку от торпедного аппарата.

– Очень приятно, Алик. А Вы... – Хромов поднял бровь, – ты здесь давно служишь?

– На этой «ревущей корове» – второй год, до этого на «дизеле» ходил.

– На ком?!

– Это американцы так советские атомные подлодки за издаваемый шум прозвали. Не понимаю, как мы с таким грохотом незамеченными Гибралтар проходим? Хотя, в остальном – субмарина наша вполне надёжная.

Он потянулся вперёд, едва не задев Алика, и хрустнул пальцами.

– Ну, рассказывай: кто ты, чего, откуда.

Шпильман пожал плечами. Собственная короткая биография интереса, по его мнению, ни для кого представлять не могла.

– Родился в Чернигове, школа, семья: родители, брат. В прошлом году поступал на журналистский в МГУ, по конкурсу не прошёл, забрали в армию. Надо было отца слушать – дома в пединститут подавать – там ребят недобор, девчонки одни.

– Девчонки – это хорошо. А на флот – по собственному желанию, или как?

– Если бы... – вздохнул Шпильман. – Меня в школе военрук не переваривал, придирался вечно: то автомат медленно разбираю, то в противогазе долго дышать не могу, то иприт с зарином путаю. Я на золотую медаль шёл, только этот полкан упёртый мне выше «тройки» не ставил. Ну, под конец директор надавил на него, других претендентов на медаль и близко не было, тот пообещал, а в последний момент нарисовал-таки «трояк» в аттестате. Так моя медаль накрылась, а с ней и безэкзаменационное зачисление в универ, о котором с детства мечтал.

– Сочувствую, – ухмыльнулся из своего угла Хромов.

– Ты не понял, – вскинулся Алик, – тут не в обиде дело, а в справедливости. Я себе поблажек не искал. И автомат быстрее всех собирать-разбирать научился, и дыхание по специальной водолазной системе тренировал, чтобы с противогазом проблем не иметь, и характеристики газов этих грёбаных отравляющих вызубрил: ночью подними – отбарабаню. А этот полкан, мало того, что оценку заслуженную не поставил, он после директорского втыка с корешем своим, городским военкомом, договорился, чтобы тот службу мне подальше и подольше устроил. Так я здесь оказался. Но, думаю, дело не во мне лично было. Просто военрук школьный... – Алик замялся.

– Евреев не любил, – подсказал Хромов.

– Да, – с вызовом ответил Шпильман.

– Кстати, ещё евреи среди молодых на подлодке есть? – неожиданно поинтересовался старшина.

– А какое это имеет значение? – подозрительно прищурился Алик, непроизвольно отодвигаясь на дальний конец матраса.

– Так, давай проясним, – Макс подтянулся на толстой металлической цепи, удерживающей койку в горизонтальном положении, оказавшись к собеседнику лицом к лицу. – По отцу и по внешности я – Хромов, Максим Сергеевич, потомственный питерский пролетарий. Мой дед ещё в 1921-м Кронштадтский мятеж давил. А вот по матери, Софье Натановне Финкель, родом из Коломыи на Галичине, я – догадайся с трёх раз – кто.

Прочтя недоверие в глазах сбитого с толку Шпильмана, Хромов извлёк из-под обложки военного билета фотографию и сунул ему под нос. Со студийного дивана с заретушированной потёртой обивкой напряжённо всматривался в объектив крупный мужчина с высокими выступающими скулами и заострённым подбородком, накрывший своей здоровенной пятернёй изящную кисть миниатюрной брюнетки, похожей на молодую Элизабет Тейлор и обеих сестёр Берри одновременно. Завершал семейную композицию, возвышавшийся позади родителей, угловатый подросток со старательно зачёсанным косым пробором и пробивающимися тёмными усиками – точная копия отца.

– Убедился, что родственники мы с тобой, матрос Шпильман, и наличием на подлодке других соплеменников я неспроста интересуюсь?

Алик неуверенно кивнул, не ощущая пока особой радости от появления нового родственника, и также не понимая, зачем тому понадобилось выяснять количество попавших на субмарину евреев, а вслух сказал:

– Да, вроде, нету. Из учебки я один выпускался.

– Ладно, – Хромов, привычно изогнувшись, вскочил на ноги, избежав столкновения головы с толстой связкой провисающих кабелей, – заболтался я тут, ещё пробы воздуха в трёх отсеках брать. Да и тебе перед вахтой поспать надо.

– И это, – он обернулся в дверях, – про то, что на корабль не по своей воле попал – не распространяйся. Ребята у нас неплохие, но большинство – мореманы идейные, не поймут.

***

– Товарищ капитан 2 ранга! За время моего дежурства чрезвычайных происшествий не произошло. Все системы работают нормально. Контроль работы приборов осуществляется по плану, сбоев и повреждений не зафиксировано, – буднично отрапортовал дежурный по БЧ-2 старший мичман Глушко. Лёгкая гримаса отвращения на мгновение исказила широкое лоснящееся лицо мичмана, что не ускользнуло от внимания Жашкова.

– Проблемы, Назар Степанович?

Ровесник командира Глушко ходил ещё на древних довоенных дизелях, служил с Жашковым последние десять лет и умело использовал особое отношение начальства, всячески противясь выходу на пенсию.

– Пацюки достали, товарищ командир.

– Кто? – переспросил сопровождавший Жашкова Кухляев.

– Крысы, – брезгливо шевельнул усами дежурный. – Два дня последних в отсеке смердело, всё облазили, пока нашли. В ракетном контейнере сдохла, зараза, как попала – ума не приложу, лично проверял перед закрытием. На дизелях столько щуров не было, как на этих «коровах».

– Кого не было? – опять не понял старпом.

– Тоже крыс, – отозвался Жашков, – украинский язык богатый.

Глушко недовольно кивнул.

– Не ворчи, Степаныч, крыса – непременный атрибут любого судна, не тебе рассказывать. Вот когда они с корабля побегут, тогда будешь тревогу бить.

– Не дай-то Б-г, – пробормотал мичман.

– Химика сюда пришлите, Андрей Витальевич, пусть крыс потравит. Кстати, я не видел его сегодня.

– Говорят, занят, систему очистки воды проверяет.

– С утра пораньше, ну-ну.

Командир и его заместитель прошли через БЧ-3, отдавая честь вытягивающимся в струнку матросам.

– С личным составом успел познакомиться, старпом?

– В процессе, – солидно ответил Кухляев, но почувствовав, что прозвучало фальшиво, торопливо добавил, – познакомился, конечно, со всеми, только изучил пока недостаточно.

– Время у тебя будет, поход долгий предстоит. Сейчас в дизель-генераторный отсек заглянем, и можно на сеанс связи всплывать.

– Товарищ командир, – Кухляев потянулся привычно обгрызть ноготь, но вовремя отдёрнул руку.

– Да?

– Вы тут химика Хромова упоминали... Давно его знаете?

– Больше года, наверное. Хороший матрос. А почему спрашиваешь?

– Вы в курсе, что он наполовину еврей?

– Кто, Хромов, Максим?

– Так точно. У него мать еврейка. Я в личном деле проверил.

– Не знал. А какая разница? У нас в экипаже и уйгур, и турок-месхетинец, и даже два серба имеются. Интернационал полный.

– А то, – со значением и одновременно понизив голос, сообщил Кухляев, – что находимся мы не у берегов Сербии.

Жашков скривился, с неприязнью констатировав серьёзные пробелы в знании географии помноженные на неуёмное чекистское рвение помощника. Истолковав гримасу командира по-своему, Кухляев немедленно сбавил тон, примирительно добавив:

– Я имел ввиду, что боевое дежурство мы несём в стратегически важном районе.

– Говори прямо, старпом, не крути.

– Хромов скрывает еврейство своей матери.

– А что ему, шестиконечную звезду на робу пришить?

– Нет, конечно. Но я заметил его пару раз разговаривающим с матросом Шпильманом, – с упором на фамилию произнёс Кухляев. – Что может быть общего у выходящего скоро на дембель старшины 1 статьи с матросом-первогодком. Они ведь даже не земляки.

– Так ты наличие сионистской ячейки на лодке подозреваешь? – развеселился Жашков.

– Товарищ командир, – с лёгкой обидой сказал Кухляев, – перед походом я получил указание в особом отделе быть внимательным к подобным вещам.

Он прокашлялся и, пытаясь подражать интонациям лекторов общества «Знание», продолжил:

– Победа Израиля в Шестидневной войне вызвала симпатии к этом государству у некоторой части советских евреев. Общеизвестно, что евреи склонны проявлять повышенное доверие к представителям своей нации. К тому же, старшина Хромов находится на ответственной офицерской должности. С учётом напряжённой международной обстановки и особой важности нашего боевого дежурства, я решил проявить бдительность.

Жашков опёрся на перегородку отсека БЧ-7, рассеянно кивнул дежурному радиометристу и неожиданно ощутил симпатию к своему старпому. Почему он его, собственно, сразу невзлюбил? Из ревности к прежнему помощнику – умнице, острослову, любимцу экипажа, уехавшему в академию в Москву, который понимал его с полуслова? Этот неказист, особыми талантами не блещет, «волосатой руки» не имеет, но хватка есть и, вроде, не дурак. Опять же: служака, старается, многое незамыленным взглядом подмечает. Поднатореет, притрётся – будет толк. Ещё, гляди, до больших звёзд дослужится. Хотя, нет, это вряд ли.

– Ладно, Андрей Витальевич, присматривайся. Лучше, как говорится, перебдеть... Но – аккуратно, коллектив на лодке сплочённый, парни в замкнутом пространстве вместе месяцaми кантуются, лишние разговоры нам ни к чему. Понятно?

– Так точно, товарищ капитан 2 ранга! – со сладким ощущением маленькой личной победы подтвердил Кухляев.

***

– Жизнь на подлодке, как ты уже догадался, разнообразием не изобилует. Смена спит, смена вахту несёт. Завтрак-обед-ужин. Свет искусственный – круглые сутки, разделение на день-ночь – условно. Иллюминаторов нет – на шикарную морскую фауну не полюбуешься. В носу поковырять, в смысле, о жизни задуматься – толком некогда. Может, оно и к лучшему... Всплытия на поверхность редки, за три месяца автономки есть шансы ни разу солнца и не увидеть. Или луну, один хрен. Чего ещё..? Теснота, всё вокруг приборами забито, оборудованием – сам видишь. Движения не хватает, пробовали что-то спортивное, типа поднимания гири устраивать, пришлось из-за воздуха отменить. Он в лодке тоже искусственный, с повышенным содержанием углекислого газа, физические нагрузки плохо на сердце влияют. А ещё два реактора ядерных круглосуточно кочегарят, повышению потенции способствуют... Да, шучу я, шучу, не очкуй ты так.

– Если серьёзно, то самое страшное на подводной лодке – это пожар. Звучит на первый взгляд парадоксально: вокруг море, воды – огонь гасить – хоть залейся, но возгорание – беда. Даже при запахе гари аварийный отсек немедленно задраивается и изолируется от других. Кого закрыли – тот и тушит. Покинуть отсек нельзя, чтобы не подвергать опасности остальных. Началось небольшое задымление, раз-два, и уже ничего не разглядеть. Кислород воздуха в отсеке выгорает мгновенно, горит краска, теплоизоляция, горит всё, что может гореть и не должно гореть. Освещения нет, только аварийные фонари, от которых толку мало. Есть считанные секунды, чтобы включиться в ПДА (портативный дыхательный аппарат). Дальше – полагаешься на Б-га и на собственную усердность на тренировках по пожаротушению.

– И вот, спрашивается, кому оно, такое счастье, надо? А ведь большинство ребят сами в подводники напросились, и никто, прикинь, за всё время не разочаровался! По крайней мере, мне о таких неизвестно. Про себя могу сказать, что с детства морем бредил, причём именно подводным плаванием. Книжку «20 тысяч лье под водой» так зачитал, что переплёт рассыпался, и страницы в коробку складывать пришлось. Макеты субмарин до 10 класса собирал – все шкафы и подоконники заставил, в квартире места свободного не было. В военно-морское училище поступать собирался, еле отговорили родоки. Так что другое место службы мне и представить трудно.

Шпильман терпеливо слушал старшего товарища, не подавая вида, чтобы большая часть рассказанного была ему более-менее известна.

– Слушай, Макс, а химик на подлодке чем занимается?

– А ты не знаешь?!

Хромов сдвинул брови, надул щёки и, сложив руки рупором, проскрежетал:

– Матрос Шпильман! Упал-отжался, бобёр! Три наряда вне очереди, уборка гальюна до особого распоряжения и отмена увольнительных на два месяца!!

– Это ж – «сундук» Тищенко из учебки! Один в один, класс! – Алик в восторге поднял два больших пальца.

– Мой любимый мичман в учебке был, – Хромов довольно потёр руки, – и не такой, кстати, дуболом, каким на первый взгляд казался... Насчёт работы химика. Если серьёзно, то служба важная. Анализ воздуха и воды на наличие опасных веществ и токсинов; поддержание и обслуживание систем контроля за загрязнением, включая фильтрацию и очистку воздуха и воды; контроль за запасами химикатов и обеспечение их регулярного обновления – звучит скучно, но это вопрос безопасности, а с ними на подлодке не шутят. Химиков ешё «дустами» называют. Почему – понятия не имею.

– А ты как на эту должность попал?

– Случайно. У штатного химика, старшего лейтенанта Белановского холецистит перед самым походом обострился, крупные камни пошли, чуть не загнулся мужик, еле прооперировать успели. Ну, свободного специалиста на месте не нашлось, мне и предложили. Я перед армией один курс химического факультета ЛГУ закончил и Белановскому в предыдущей автономке немного помогал. Очень своевременно назначение пришлось...

Алик хотел спросить, что же такого своевременного оказалось в его назначении на офицерскую должность, но Хромов о чём-то задумался, и он решил отложить выяснение на другой раз.

***

Капитан Жашков сидел в своей каюте и был сильно не в духе. Проклятый нефрит отравлял ему жизнь последние несколько лет, но сегодня поясницу ломило так, будто менты от души промассировали её в участке резиновым «демократизатором» – не лечь, не встать. И давление диастолическое, похоже, зашкаливает. Ч-чёрт...

Этой ночью Жашкову приснился капитан Маринеско, под командованием которого он начинал в конце войны. 30 января 1945 года их подлодка С-13 идеально отработала тремя торпедами по немецкой плавказарме, бывшему круизному лайнеру «Вильгельм Густлофф», отправив на морское дно вместе с гигантским кораблём от четырёх до девяти тысяч пассажиров, большинство гражданских. Точное число погибших даже скрупулёзные немцы подсчитать не смогли.

Как-то, находясь в командировке в Ленинграде, и узнав от сослуживца о проживающем неподалёку Маринеско, Жашков навестил старого вояку. Выпивоха, картёжник, бабник и дебошир Маринеско, за многочисленные провинности уволенный со службы, судимый за хищения на производстве, отмотавший пару лет на Дальстрое, вынужденный выплачивать алименты малолетней дочери и матери-старухе со своей пониженной пенсии и скудной зарплаты, бывшему подчинённому обрадовался. Узнал ли он в элегантном капитане 2 ранга когдатошнего чумазого салагу-торпедиста, история умалчивает.

В полутёмном гадюшнике, щедро доливая прихваченную Жашковым «Московскую особую» в кружку с разбавленным пивом, легендарный подводник быстро окосел, стал приглашать за столик ошивавшихся рядом ханыг, демонстрируя орден «Красного Знамени»; орать, что никто лучше него не топил немцев на Балтике, что был незаслуженно репрессирован завистливыми тыловыми крысами, с которыми ещё разберётся, после чего крепко приложил кого-то бутылкой по голове и только благодаря наличию достаточной суммы в портмоне Жашкова избежал дальнейших неприятностей.

Деликатный стук в дверь прервал невесёлые воспоминания капитана.

– Разрешите, товарищ командир? – Кухляев вопросительно наклонил голову.

– Входи, Андрей Витальевич. Что у тебя?

– Вы не вышли к ужину, товарищ командир. Хотел удостовериться, всё ли в порядке.

– Почки расшалились, старая история... Садись, не маячь.

– Может, доктора вызвать? Обезболивающее принять или укол? – в голосе старпома звучала почти неподдельная обеспокоенность.

– Не надо, само пройдёт, не впервой... А, знаешь, мы сейчас по-нашему полечимся, по-флотски, – Жашков потянулся, извлекая из глубины навесного шкафчика прозрачную поллитровку янтарного 4-звёздочного «Арарата» и крупный, похожий на сморщенного цыплёнка, лимон.

Маленькие бесцветные глазки Кухляева загорелись праздничным блеском – накатить жутко хотелось с первого дня похода. Гранёные «стопарики» и твёрдокаменный кусок псевдоголландского сыра, ловко нарезанный командиром неуставной изящной финкой с наборной ручкой, производства, как водится, мест не столь отдалённых, со вкусом довершили палитру спартанского застолья.

– Ну, за прочность прочного корпуса, – весомо провозгласил традиционный тост подводников Жашков, с усмешкой наблюдая, как, дунув в сторону и широко разинув пасть, залпом заглотил коньяк Кухляев.

– Между первой и второй, товарищ командир? – со свистом высосав лимонную дольку, потянулся к бутылке старпом.

– Не части – не на пожаре, – поудобней расположился на койке Жашков, подумав, что с «Hennessy», который ему однажды довелось попробовать на приёме у командующего Северным флотом, «Арарат» имеет столько же общего, как его старая «Победа» с трофейным «BMW» соседа, контр-адмирала Варнавина: градус коньяка тот же, возраст автомобилей одинаковый, а ощущения: что от питья, что от поездки – небо и земля, деликатно выражаясь.

– На последнем сеансе связи присутствовал? – для проформы спросил Жашков, зная, что о новостях старпом сообщил бы незамедлительно.

– Так точно, товарищ командир, без изменений.

– Н-да, тринадцатый день... – капитан задумчиво покарябал пальцем отставшую этикетку «Арарата».

– Ладно, наливай.

Кухляев до миллиметра одинаково наполнил «стопари».

– Ну, чтобы число погружений всегда равнялось числу всплытий, – продолжил серию традиционных тостов Жашков.

Не закусывая, он вытряхнул сигарету из пачки болгарской «Плиски», придвинув курево старпому. С одобрением отметив замешательство помощника – курить на лодке разрешалось только в отведённом помещении – успокоил:

– Можно, раз капитан позволяет.

Кухляев благодарно кивнул, прикурил и, глубоко затянувшись, блаженно выпустил в потолок длинные струи сладковатого дыма изо рта и носа одновременно.

– Товарищ командир...

– Давай без формальностей.

– Николай Иванович, мы уже говорили об этом, и я не хочу показаться нетерпеливым и безответственным, но, как Вы думаете, долго нам ещё ждать приказа и... каков он будет?

– В январе 1945-го, – Жашков прищурился, затягиваясь, – я 19-летним «карасём»-торпедистом в свой первый поход отправился. Через день грамотно на позицию вышли – северо-западнее Данцигской бухты. Немцы тогда с эвакуацией из Восточной Пруссии торопились, наши на пятки наступали. Перископ выпустили, огляделись – целей вокруг – до хрена и больше, но и подлодок вражеских хватало. Они нас иногда за своих принимали, позывные запрашивали, мы уйти успевали. Недели через две, через две – заметь! – обнаружили роскошную цель, и тут уж сразу с трёх аппаратов торпеды пустили, вторая моя была. Порвали им корпус, как Тузик грелку, – в такую тушу грех не попасть, и незамеченными от их миноносца прикрытия на глубину ушли. Потом оказалось: крупнейший корабль за всю историю на дно пустили...

– «Густлофф»! – вскричал раскрасневшийся Кухляев. – Так это Вы его, гада! Ух ты, надо ж! Я в морской энциклопедии про этот подвиг читал. У вас ещё капитан был.. э-э... Маринеско, вот, подводник легендарный.

– Ага, он самый, старый алкаш, – смачно придавил в блюдце добитый до фильтра «бычок» Жашков и тут же прикурил новую. – «За отвагу» я тогда отхватил, первый поход – первая медаль, круто. Весь экипаж к наградам представили. Так к чему это я...

Он едва заметно кивнул старпому, не замедлившему «освежить» стаканы.

– ...а к тому, что настоящая цель никуда от тебя не денется.

Кухляев непонимающе захлопал белёсыми ресницами. Сравнивать азартную манёвренную охоту Маринеско на Балтике с их теперешним тупым ожиданием приказа в Восточном Средиземноморье казалось столь же абсурдно, как уподоблять голодную, всёпожирающую белую акулу лениво всасывающему планктон жирному киту-полосатику.

– Не врубился? – Жашков довольно перемалывал металлическими «мостами» окаменевший сыр – алкогольная анестезия сняла почечные спазмы.

– Поясняю. Всё дело, Андрюха, в фатализме. Ожидали тысячи пассажиров «Густлоффа» вместе со своим помпезным лайнером за час рыбам на корм, что тот «Титаник», отправится? Не ожидали. А жители этой... неподалёку расположенной страны, могут себе сейчас представить, что судьба их в наших с тобой руках в близлежащих водах на малой глубине крутится? То-то и оно. От судьбы не уйдёшь, брат.

– Вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, что есть информация, доступная только командиру корабля, – поджал губы куриной гузкой Жашков, – а есть то, что и мне знать не положено. Но рассуждать, исходя из общеизвестных данных, – гузка ослабла, обнажив почерневшие пеньки нижних резцов, – со своим старпомом командиру не возбраняется.

– Возьмём, к примеру, пехотинца. Он видит противника в лицо. Пара сотен метров до вражеского окопа или того меньше. Дождись, пока высунется, получше прицелься, – и через секунду имеешь результат. Другое дело – мы с тобой. Закрытая подлодка: пульты, приборы, лампочки, стрелки. Привычные манипуляции с техникой. Может исчезнуть целая страна, а ты и не заметишь.

Кухляев с сожалением выцедил остатки коньяка.

– Итак, – голос командира зазвучал с экзаменационной требовательностью. – Позиция нашего атомного ракетоносца?

– 35 градусов 16 минут северной широты, 34 градуса 47 минут восточной долготы, 75 километров от берегов Сирии, – отчеканил Кухляев въевшиеся за две недели в мозг координаты.

– Вооружение?

– Восемь крылатых ракет П-6 с ядерными боеголовками и 20 торпед.

– Положение лодки для пуска ракет?

– Надводное.

– Время подготовки к стрельбе?

– Четырёхракетный залп в течение 15 минут, два залпа – за 20-30 минут.

– Вероятный противник?

– Страны НАТО, государство Израиль.

– В конкретной ситуации?

– Израиль.

– Вывод?

– Ну, – Кухляев с сомнением поскрёб затылок, – в случае получения приказа, выполним боевую задачу и будем представлены к правительственным наградам.

– Дурак, – жилистые пальцы Жашкова скомкали пустую сигаретную пачку, – то, что я любой приказ командования выполню, тебе любой «карась» из машинного отделения подтвердит. А если у меня завтра почки к еб..ни матери откажут, ты его, сука, выполнишь! Как штык, понял!

Кухляев испуганно вжался в стул, ошарашенный внезапным приступом командирского гнева.

– Ты – мой старший помощник, Андрей, и должен научиться трезво оценивать ситуацию, – более миролюбиво добавил капитан.

С учётом оприходованного поллитра почти без закуски, заявление прозвучало двусмысленно. Кухляев покосился на пустую бутылку и с трудом удержался от усмешки. С этим Жашковым не поймёшь, когда шутит, а когда...

– Слушай внимательно и мотай на свой несуществующий ус. Частое нахождение лодки на перископной глубине, как ты сам верно заметил, более чем рискованно. Мы уже долго елозим в опасной близости от американских авианосцев, которых здесь аж три: «Америка», «Форрестол» и «Энтерпрайз». В эскорте у каждого 20-30 кораблей и почти на каждом – система поиска подводных лодок. Плюс – американские патрульные самолёты молотят радарами по всему региону. А мы – одни, бляха!

– Добавь сюда сухогрузы, пассажирские лайнеры, рыбачьи сейнеры, всю эту гражданскую хрень, под чей форштевень на перископной глубине угодить – как два пальца! Короче, если обнаружат – сбежится куча противолодочных кораблей, вертолётов, на хвост сядет атомная торпедная лодка – и всё, картина Репина «Приплыли».

– Я это... Николай Иванович, – постарался скрыть смятение Кухляев, – за добавкой сбегаю?

– Валяй, – Жашков откинулся на подушку, забросив худые руки за голову, – и пожрать чего захвати.

Спустя четверть часа гружёный снедью старпом, похожий на пресытившегося, но всё же не выпускающего из цепких лап рыбину альбатроса, боком протиснулся в каюту. Импровизированный стол, накрытый разлохмаченной «Красной Звездой» с передовицей и фотографией главкома ВМФ адмирала Горшкова в мундире с иконостасом регалий, стал быстро заставляться оставшимися от ужина судками со свиными отбивными, макаронами по-флотски, капустным салатом, килькой в томатном соусе и, в довершение, внушительным «пузырём» креплёного «Солнцедара», гордо припечатавшим фуражку командующего.

– Коньяка не нашлось, – смущённо шмыгнул носом Кухляев.

– Нормальная бормотуха, – к Жашкову вернулся аппетит, и он от души навалил в миску слипшейся макаронной массы. – Твой кумир Маринеско вообще неразбавленный спирт из крышки котелка хлестал.

– Так вот, – уже без всяких тостов, смачно захрустывая портвейн капустой, продолжил капитан, – наша «раскладушка» (прозвище, связанное с устанавливаемыми горизонтально ракетами, чьи пусковые контейнеры перед стартом поднимались) оснащена восемью крылатыми ракетами П-6 с ядерными боеголовками. Мощность боеголовок засекречена, их пристыковывают спецы из другого ведомства. Командиру достаточно знать исходные данные для расчёта траекторий. Я любопытством не страдаю, но один инженер-атомщик в Северодвинске как-то по пьяни растрепал, что на нашей лодке мегатонная дура стоит. А Хиросиму, чтоб ты понимал, 20-килотонная бомба выжгла.

Он погонял вилкой по дну банки последнюю ускользающую кильку, и, закинув её, наконец, в рот, назидательно добавил:

– Военный моряк с умом употреблять должен. Бухаешь с гражданскими – лишнего не болтай. С мореманами – смотря по обстоятельствам, но тоже лучше язык на привязи держать. Со мной сидишь – слушай и запоминай: за эту инфу западные разведки миллионы отвалят, а наши – жопу на немецкий крест порвут.

Кухляев раздражённо подумал, что командиру достаточно на сегодня, но тот немедленно опроверг его предположение, опрокинув в глотку очередной «стопарь», после чего с явным подвохом поинтересовался:

– Не напомните, товарищ капитан 3 ранга, технико-тактические характеристики ракеты П-6?

– Да чтоб тебя, – вздохнул Кухляев, – и за столом – не продыхнуть, не расслабиться...

– Ракета П-6, по классификации НАТО – СС-12, радиоуправляемая крылатая ракета, предназначенная для поражения надводных целей, таких как: авианосцы, линкоры, крейсеры, – забубнил заученно, – длина изделия – 10,8 метра, диаметр корпуса – 0,9 метра, размах крыла – 2,5 метра, стартовая масса 5300 килограммов, диапазон дальности стрельбы – от 35 до 380 километров, максимальная скорость полёта – 1,3 Маха. П-6 – ракета умная, наводится хорошо, важно, чтобы цель обладала достаточными радиоотражающими свойствами.

– А для стрельбы по береговым объектам?

– Для стрельбы по береговым объектам предназначены неуправляемые ракеты П-5.

– И ты в курсе, что ракеты П-6 мы «загрубляем», чтобы летели, как неуправляемые. Не задумывался, для чего?

– Чтобы... по площадям бить?

– Вот именно. Чтобы страну уничтожить. Одна боеголовка – пятьдесят Хиросим. У нас их восемь. Содом и Гоморра для всей атакуемой территории с запасом. А что после ударной волны уцелеет – радиация вытравит.

– Но это означает – третья мировая?!

– Не факт. Если отстреляться успеем, перед американцами вопрос встанет: идти на риск глобального столкновения или одну нашу подлодку раздолбать и сделать вид, будто конфликт исчерпан. Типа, у русских произошёл технический сбой, несанкционированный пуск, трагическая случайность, ё-моё, но совместными ответственными действиями великих держав мир на самой грани удалось сохранить. Синхронно так, «Правда» и «Нью-Йорк таймс» выдадут. Со всеми, понимаешь, соболезнованиями.

Жашков не спеша закурил и рассудительно продолжил:

– А чё нет, собственно? Жиды и так здесь всем глаза намозолили, арабы нам только спасибо скажут, а что они сами за компанию в адском огне поплавятся, так их бабы ещё нарожают, делов-то.

– Выходит шансов у нас никаких? – тихо спросил Кухляев, из которого разом улетучился весь хмель.

– Шансы у тебя, Андрюша, новую повариху из офицерской столовой трахнуть, и то, если какой лейтенант пошустрей не окажется. Ты ж сам сказал: стрельба из надводного положения, четыре ракеты уходят за 15 минут, на два залпа – за всё про всё – около получаса. При насыщенности противолодочных систем противника в акватории для обнаружения и уничтожения нашей субмарины после залпа времени более чем достаточно. Даже если с открытыми крышками у трёх ракетных контейнеров погружаться начнём – не ус-пе-ва-ем. Выходит, старпом, другому кому Машку-повариху осчастливить придётся.

Жашков с размахом разлил по полной. Булькнувший в куцых «стопарях» портвейн кроваво забрызгал физиономию главкома.

– Ну, за покойных – не чокаясь.

– Мы, вроде, ещё не того... – пробурчал Кухляев, не став пить.

– Эх, Андрюша, нам ли быть в печали, – довольно сымитировал популярную Клавдию Шульженко капитан. – Помирать, как говориться, так с музыкой. Хотя, я полагаю, козлами отпущения, типа нас, эта история не закончится.

Он зубами ободрал целлофан с новой пачки «Плиски».

– Американские генералы, старпом, парни – тоже не пальцем деланые. Они во время Карибского кризиса – грудь колесом – один вперёд другого в бой рвались, Кеннеди еле удержал. Не удивлюсь, если выяснится, что они его в отместку и грохнули. Никита их тогда нагнуть хотел, перед фактом поставить, но не просчитал стратегическое соотношение сил и лоханулся в итоге. СССР ведь до сих пор американскими базами, как волк красными флажками обложен. Если последнюю черту переступят, мы их за океаном тоже ковырнуть сумеем, но тотально уничтожить – навряд ли. А вот они нас разделают, как Б-г черепаху: крупные города, промышленные центры, важнейшие объекты инфраструктуры, военные базы, аэродромы, ракетные шахты – все ж локации известны, цели запрограмированны, только кнопки нажимай.

Кухляев с тоской подумал о недавно перевезённой в Северодвинск семье: жене Любаше, которую со дня знакомства ревновал к каждому столбу за игривый нрав и пышные формы; шестилетней дочке Галке, чернявой и некрасиво-носатой, похожей на его ворчливую покойницу-мать. В случае термоядерной войны, а другой он себе уже не представлял, центр атомного судостроения Северодвинск накроют одним из первых. Предупредить бы Любку, чтоб сваливали на малую родину, в Саратовскую область, но как ты её отсюда предупредишь?! Хотя, какая на хрен, саратовская деревня, – там же километрах в двадцати под Энгельсом – база тяжёлых бомбардировщиков, вечно ещё гудели, в отпуску отоспаться не мог.

– Понастроили, сволочи, объектов, страна на двух континентах не помещается, половину часовых поясов на Земле захапала, а от бомбёжки укрыться негде! – впервые в жизни некомплиментарно подумал о своём правительстве Кухляев.

– И этот ещё жути нагоняет, – он неприязненно покосился на безмятежно пускающего сизые кольца капитана. – Ему-то что – своё пожил, жена бросила, детей нет, один как сыч.

Будто прочитав его мысли, Жашков вздохнул, неспешно утопил окурок в разваливающейся горчично-серой горке его раздавленных собратьев и грустно сказал:

– Думаешь, мне помирать охота? Думаешь, я чего в этой жизни видел? Полбиографии под водой, с задраенными люками, на берег заграницей пару раз всего сходил, и то – в Египте срано-дружественном – бобинник с лисьей шубой жене на базаре купил. Светлана у меня умница была, искусствовед, десять лет терпела, пока не сбежала, жизни этой стылой на казённых квартирах не выдержав, меня из походов по полгода дожидаясь. Я и не осуждаю её – правильно сделала... Всех радостей существования: рыбалка по выходным с корешами-бухариками, да санаторий в Кисловодске с трезвенниками-язвенниками, когда дождаться не можешь, пока эта мутотень минеральная закончится...

– У меня с детства мечта была – путешествовать. Большой каньон, остров Пасхи, дельта Амазонки, Колизей, Ниагара, много чего посмотреть хотелось – мир большой. А выходит так, Андрюха, что нам этот мир разрушать...

***

Крохотная каюта химика мягко обволакивала домашним уютом и будила детские воспоминания. Алик восхищённо осматривался, впервые за несколько месяцев выпав из регламентированной флотской действительности. Вышитые «крестиком» домашние салфетки на полке, фотографии актрис из «Огонька» на стенах, флисовый плед с небрежно развалившимся на поляне голубоглазым уссурийским тигром, чай с облепиховым вареньем в цветастых фарфоровых чашках придавали тесному помещению мимолётное сходство со светским будуаром. Выплывшее из памяти времён юношеского увлечения полузапретным Мопассаном слово позабавило Шпильмана. В армейской зарегулированности любое проявление индивидуальности высоко котируется и, соответственно сроку службы, карается: будь то чрезмерно выгнутая бляха ремня или семейные трусы в горошек. А тут персональная каюта, да ещё такая!

– И как тебе только замполит позволяет? – с наслаждением откусил мармеладную дольку Алик.

– А я-то тут причём? – весело осклабился Хромов. – Всё неуставное имущество принадлежит законному владельцу каюты, старшему лейтенанту Белановскому. Замполит Чепыга, конечно, давно на него зуб точит, только вот не по зубам ему старлей-химик. Вишь, как скаламбурил! Когда у тебя папаша контр-адмирал, замначштаба флота, а дядя в Москве – декан в Академии ВМФ, ты хоть флаг звёздно-полосатый в каюте повесь – замполит обломается. Ну, ладно, с флагом я загнул... А Володя Белановский, хоть и «блатной», но парень свойский и специалист классный.

– Моего личного добра тут, – Макс усмехнулся, кивнув на дверь, – только любимая актриса.

Аккуратно вырезанный снимок ослепительной Монро, наигранно-стыдливо придерживающей раздуваемое невидимым вентилятором знаменитое платье, усиливал ощущение запретной вседозволенности.

– Happy Birthday Mister Prеsident, – мечтательно пропел Алик, закатив глаза.

– И ничего особенного, – авторитетно заявил Макс, облизывая мельхиоровую ложку, – у нас в университетской общаге на Василеостровском такие девахи водились, что ты! Их как Мэрилин одеть да накрасить – ещё б форы дали.

– Ну, прям! – недоверчиво протянул Шпильман.

– Я тебе отвечаю!

Далее следовал пространный экскурс в доармейскую романтическую эпопею студента Хромова с подробной оценкой неоспоримых преимуществ и выдающихся достоинств вологодских, тульских, костромских, псковских, калужских и прочих обитающихся в Ленинграде иногородних студенток, вызвавший неловкость и раздражение от собственной ущербности у неискушённого в сердечных делах Шпильмана.

– Да ты не думай, не такой уж я сам Казанова культурно-столичный, – заметив смятение товарища, поспешил успокоить Макс. – Ну, может, имелась пара-тройка... хороших знакомых.

Он налил ещё чаю, поудобней устраиваясь на койке в позе лотоса, и сменил тему.

– Слушай, Алик, я спросить хотел. Ты политикой как, интересуешься?

– Не особо, вообще-то. Хуже политзанятий замполита Чепыги, по-моему, только гальюн драить.

– Согласен, но я не про то. Ты за за происходящими событиями в стране и в мире следишь?

– Ну, не знаю... как все, наверное, – Шпильман был озадачен.

– Что ты думаешь об Израиле?

Алик поперхнулся чаем, закашлялся и расплескал полчашки на тельняшку и штаны.

– Струхнул, вроде тебе сотрудничество с Моссадом предложили, – Хромов рассмеялся, довольный произведённым эффектом.

– Иди ты, Макс, знаешь куда! – Шпильман промакнул тельник, протянутой хозяином каюты салфеткой.

– Нормальная реакция салаги, да и не только салаги, – Хромов вытер стол сухой стороной салфетки, – Чепыга тут своими бреднями о сионистских агрессорах так мозги всем загадил, что уже при одном упоминании об Израиле дёргаться начинаешь. А вообще, это я к тому веду, что Израиль для нас с тобой – страна не чужая.

И вновь подозрение возможной провокации болезненно кольнуло Алика где-то в районе пищевода, вынудив с усилием сглотнуть слюну. Заботливый старший товарищ, задушевые посиделки с чаями-плюшками, а на деле – проверка на вшивость по заданию того же замполита или особого отдела.

Он замешкался с ответом, опустив голову и с досадой чувствуя, как всегда в таких случаях, что у него побагровели уши. Хромов мгновенно уловил ситуацию, деликатно выдержал паузу и негромко заметил:

– Извини, не хотел тебя в неловкое положение ставить. Ты, конечно, не обязан о подобных вещах с первым встречным трепаться. При других обстоятельствах я бы этот разговор не начинал... Просто мне сейчас самому выговориться нужно, устал в себе держать...

Алик выжидающе взглянул исподлобья.

– Еврейской историей я классе в шестом интересоваться начал. Дядя Самуил повлиял, матери старший брат. Он геолог, кандидат наук. Ещё в начале 30-х в первые экспедиции ездить начал, несколько крупных месторождений золота они тогда на Колыме открыли. Да, на той самой... В начале войны их институт на Урал эвакуировали, у дяди железная бронь была. Так он почти год отправки на фронт добивался. Директор института упирался, как мог, спецы дядиного уровня на вес золота были, и в золоте этом страна как раз сильно нуждалась.

– Короче, попал он таки на фронт в мае 1942-го, сразу под Харьков, на Барвенковский плацдарм. Только с колёс, до траншеи добежать не успели – обстрел миномётный. Дяде Самуилу в грудь прилетело, повезло ещё крупно, что товарищ хороший попался – с поля вытащил сразу, не дал кровью истечь. В медсанбате хирург осколок этот доставать побоялся – до сердца всего чуток. Так дядя до сих пор с ним и ходит. Когда на непогоду этот кусок железа за грудиной ворочаться начинает, он дышать боится.

– Комиссовали его, конечно, трёх недель не прошло. Вернулся, значит, а на вокзале в Свердловске какой-то урод возьми и ляпни, что, дескать, жидок на побывку с Ташкентского фронта прибыл. А дядя, даром что интеллигент и после ранения, руку имел тяжёлую, до сих пор гири тягает, опять же – в геологоразведке слабаки не водятся, – ну и приложил знатока разнообразных фронтов так, что тот с платформы спорхнул и башкой рельс примял. В общем – у мужика стопроцентная инвалидность, ходит теперь по городу: слюни пускает и военным двумя руками честь отдаёт.

– Дядю посадить хотели, тот же директор еле отмазал и в экспедицию сразу на полгода законопатил от греха. В конце 1948-го дядя Самуил докторскую защищать собрался. Тему интересную выбрал, подготовился отлично. Директор института его очень поддерживал, преемника на должности в нём видел. А тут компания по борьбе с космополитизмом разгорелась. Слыхал про такую?

Алик кивнул.

– Ещё б ты не слыхал! Моя мать на работе и то по самое не могу хлебнула, хоть и Хромова по паспорту. Ну вот, пошли все эти антисемитские статьи, увольнения, травля. У дяди в институте на собрании евреев каяться, ни пойми в чём, заставили, а он вышел на трибуну и выдал им по полной программе – что думал. У директора натурально инфаркт и заслуженная пенсия. Дяде Самуилу – не то что диссертацию зарубили – с работы выперли с «волчьим билетом». Он ещё смеялся: запретили трудиться там, где, кроме геологов, зэков и вертухаев, других граждан не водится. Уехал из Ленинграда в Среднюю Азию, учительствовал в каком-то ауле. Только после смерти Сталина вернулся. А где-то с конца 40-х начал предметно еврейской историей заниматься. Не знаю, где он материал находил, причём именно в то время, когда с евреями расправляться начали, но он по жизни упрямый очень и – главное – не боится ни черта.

– От него я узнал об исходе евреев из Египта, завоевании Ханаана, постройке и разрушении Храмов в Иерусалиме, победе Маккавеев над греками, восстании Бар Кохбы, о великих царях и пророках, всего не упомнишь. Дядя Самуил так о событии рассказать умел – живая картинка перед глазами возникала и ночью потом ещё снилось, будто я сам у подножия охваченной огнём Синайской горы стою, с Иисусом Навинoм амалекитян преследую или на Масаде умереть клянусь, только бы римлянам в руки не попасть. Ночью весь в поту просыпался, трясло прямо, и на ладонях кровавые следы от ногтей оставались, так кулаки во сне сжимал.

– Евреи, они ведь человечеству веру в единого Б-га дали, остальные религии от иудаизма пошли, опять же – заповеди морально-этические: не убий, не укради – оттуда всё, из Библии, Тора называется по-еврейски. И ведь столетиями народ так жил: не убивал, не грабил, не насиловал, налоги платил исправно. Всё, чего от других просил – чтобы веру его исповедовать не мешали. А получал постоянно ненависть, изгнания, погромы, смерть.

– Дядя Самуил говорил, что антисемитизм проявляется в людях от осознания еврейской праведности и собственной неспособности этой моральной высоты достичь. Во все времена, во всех странах беззащитный, ни на кого не похожий, особняком стоящий еврей немым укором другим народам был, облик свой человеческий, по образу и подобию Б-жьему который, в любых условиях сохранить умудрялся. Убить еврея запросто можно было, а вот духовно сломить – не получалось. Кому ж такое понравится...

Обалдевший Алик слушал, затаив дыхание. В какой-то момент ему даже показалось, что от неожиданного прилива гордости за свой народ он стал шире в плечах, и намокший от пролитого чая тельник натянулся на внезапно взбугрившихся грудных и дельтовидных мышцах. Мысли о провокации улетучились из головы, подобно зловонным испарениям антисионистких лекций замполита Чепыги.

– А что случилось с твоим дядей потом?

– В 1954-м его восстановили в институте, но отношения с новым директором не заладились, о диссертации пришлось забыть, и дядя всё чаще отправлялся в геологические экспедиции, хотя здоровье уже не очень позволяло, а осколок в груди давал о себе знать всё чаще. Но он любил эту работу и продолжал ездить. В прошлом году, после Шестидневной войны, как ты наверняка знаешь, СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. Для дяди Самуила это стало последней каплей – он подал заявление на выезд. Но в нашей свободной стране, – Макс усмехнулся, – если каждый гражданин начнёт уезжать куда вздумается, строить коммунизм к 1980 году может оказаться некому. Поэтому в ОВИРе дяде отказали, а с работы, как водится, опять выгнали.

– Сейчас он трудится дворником в нашем ЖЭКе, чем вполне, по его словам, удовлетворён: два часа в день работы на свежем воздухе, остальное – в полном распоряжении для саморазвития и повышения интеллектуального и духовного уровня. И никаких тебе производственных собраний. Я так полагаю, что средний образовательный уровень трудового коллектива ЖЭКа с появлением в его рядах дяди Самуила взлетел на небывалую высоту.

Хромов громыхнул пустым котелком и отправился на камбуз за новой порцией кипятка, оставив гостя переосмыслять услышанное. Вернувшись, щедро сыпанул «цейлонского» в пёстрый белановский чайник и, как фокусник, эффектно извлёк из объёмистого баула банку сгущёнки в сопровождении большого кулька с «Раковыми шейками» и «Гусиными лапками».

– Ого! – удивлённый Алик не видел одновременно столько сладостей с гражданки. – По какому поводу банкет?

– Добъём запасы, – беспечно махнул рукой Макс, – выпить, к сожалению, нечего, казённый «кисляк» – не в счёт, хоть полакомимся от души. Иди знай, когда ещё придётся.

– Слушай, – медленно размешивая сгущёнку в чае, деликатно поинтересовался Шпильман, – ты ведь не только о дяде хотел рассказать или мне показалось?

– Знаешь, – Хромов с сомнением покрутил между пальцев конфету и бросил обратно в кулёк, – не стоит тебя в это впутывать. Выкинь из головы.

– Максим, – Алик решительно отодвинул кружку, – мы друзья и боевые товарищи. Сказал «а» – говори «б». А если не доверяешь – нечего было и разговор начинать.

– Уверен, что хочешь услышать?

Шпильман насупленно кивнул.

– Ну, ладно, товарищ боевой, я предупредил. Смотри. Тебе, как и каждому на борту, известны местоположение лодки и её боевые возможности. Известно также и то, что уже две недели мы топчемся на месте, регулярно выходя на связь. Выполнение этого манёвра вблизи территориальных вод вероятного противника небезопасно и не может быть случайным. Говорю как старшина 1 статьи со стажем. Просто так рисковать атомной подводной лодкой командование флотом не стало бы. На учения это тоже не похоже – нам бы объявили, да и других советских военных кораблей поблизости нет, я у радистов спрашивал. Это означает, что наша субмарина выполняет особое задание политического руководства страны.

– Рассуждаем логически. Какое задание может иметь подводная лодка, оснащённая ракетами с ядерными боеголовками, ежеминутно рискуя быть обнаруженной и атакованной противником?

– Неужели ты думаешь...

– Можешь предложить другую версию происходящего?

– Я не знаю... Но чтобы наше правительство... – Алик оглянулся на дверь и понизил голос, – чтобы наше правительство отдало приказ бомбить мирные города – в это я никогда не поверю!

– Нашему правительству, – насмешливо смерил взглядом собеседника Хромов, – на собственных граждан всегда глубоко начхать было, а ты хочешь, чтобы оно чужих пожалело? Про культ личности забыл?

– Так его же развенчали.

– Развенчали, и многих даже из лагерей выпустили – кто дожил. Но разве не те самые люди Сталина с пьедестала сбрасывали, которые с ним вместе годами расстрельные списки подписывали? Сухими из воды вышли, чистенькими. Или войну Отечественную взять. Знаешь, что наши потери превышали немецкие в несколько раз? Я после рассказа дяди Самуила о разгроме под Харьковом подробностями других операций интересоваться начал, благо участники ещё живы. Немногие со мной делились, тяжко вспоминать такое, да и страх перед властью в людях глубоко сидит. Но всё же удалось накопать информации: и про кошмар лета 1941-го, и про Ржев, и про взятие Берлина. Наших солдат иногда на минные поля просто как скот гнали: положат роту – следующая по трупам идёт. Или на Зееловских высотах – под немецкие пулемёты: «В атаку, ура!», – лишь бы Берлин раньше американцев захватить. Про блокаду ленинградскую даже говорить не хочется – мой родной город за одну зиму довели до замерзания и людоедства! Скажешь – немцы виноваты – да хрен там! Об этих событиях я из первых рук знаю – сколько родственников, знакомых, соседей пережили тот ужас. А сколько не пережили... Сообщение по Ладоге с Большой Землёй не прекращалось круглый год: и по льду, и по воде, и судов на озере хватало – только вози.

– Но ведь Дорогу жизни немцы бомбили.

– Ага, больше их самолётам нечем заняться было, кроме как за каждым грузовиком с мукой гоняться. Или ты думаешь, немцы тысячи бомбардировщиков на второстепенном по важности фронте держали? На вторую зиму, кстати, проблемы со снабжением закончились, и осталось непонятно, почему их в 41-м решить было нельзя. А уж как начальство обкомовское в голодное время жировало, в Питере многие знали.

– Но какой смысл был в первую зиму людей голодом морить, если во вторую, по твоим же словам, снабжение восстановили?

– А для чего требовалось миллионы людей гноить в ГУЛАГе? Сталин Ленинград всегда не любил: культурная столица, мыслящая интеллигенция, вечная оппозиция. Может расчитывал, что немцы город возьмут и кормить будут, может, надеялся, что и так все передохнут. Поймёшь его, вурдалака.

– Короче, братан: не щадила власть в этой стране людей никогда. Ни при царях, ни при коммунистах.

Каждое произнесённое Максом слово будто забивало гвоздь в парадный фасад советского монументального здания, и с каждым последующим ударом осыпалась с него позолота лозунгов, отпадала штукатурка идеологии, обнажая гнилую труху лагерного барака, изъеденного жучками пятилеток, колхозов, пленумов, встречных планов, ударных строек, процессов над врагами народа, нерушимой дружбы, руководящей роли, неустанной заботы... Эта картина настолько реалистично прорисовалась в сознании Алика, что он съёжился и всё же из последних сил попытался робко возразить:

– Даже если всё что ты говоришь – правда, они же не могут вот так, ни с того ни с сего, взять и атаковать Израиль.

– Ты уверен? Дядя Самуил часто повторял: «В каждом поколении поднимаются желающие нас уничтожить». Это цитата, не помню откуда. Но если взглянуть назад: фараон, Навухудоноссор, Аман, инквизиция, Гитлер, Сталин. Сейчас очередь этих... Может я повторяюсь, но ненависть к Израилю – иррациональна и вечна. Евреи столетиями были беззащитны: без своего государства, без армии, без оружия. Естественно, все их считали слабаками и трусами. Двадцать лет назад ситуация изменилась. Выяснилось, что евреи не только торговать и убегать умеют – им и в бою равных нет.

– Сам подумай. Громадный СССР за четыре года с трудом задавил Германию несметным количеством солдат, ресурсов, глубиной территории, да ещё с помощью западных союзников. А крохотный Израиль в прошлом году в одиночку, без посторонней поддержки, навалял трём превосходящим его во всех отношениях арабским государствам за шесть дней!

– Но только сейчас, – Хромов аккуратно разгладил голову тигра на одеяле, отчего сонная морда уссурийца приобрела настороженно-хищное выражение, – Израиль не сможет отразить атаку советских крылатых ракет с ядерной начинкой, а станет ли Запад вписываться в конфликт – вопрос открытый. В любом случае, для еврейского государства роли это играть уже не будет. Спасти Израиль может только чудо, как неоднократно бывало в истории. Или... чудо окажется рукотворным.

***

– Ещё двенадцать человек со рвотой! – Кухляев тяжело дышал, будто бежал кросс.

– Всего сколько? – Жашков вперился в старпома мутноватым взглядом – его самого тошнило с утра.

– Тридцать девять.

– Где сейчас врач?

– Проверяют с химиком воду.

– Как закончит – сразу ко мне.

Когда страпом ушёл, Жашков опустился в крутящееся кресло центрального поста и задумался, докладывать ли о ЧП на предстоящем сеансе связи. За долгую карьеру он повидал всякое. И торпеда неисправная однажды на учениях в торпедном аппарате едва не взорвалась, и утечка радиации со смертельным облучением нескольких членов экипажа была, и пожары в отсеках с летальным исходом периодически происходили, и дизентерия массовая с ног валила. С появлением атомоходов, по его мнению, рисков только прибавилось.

Теперешняя ситуация напоминала эпидемию, пока не критическую, но весьма опасную. Собственное паршивое самочувствие оптимизма тоже не добавляло. На обследование по возвращению ложиться по-любому придётся, и получается, что скорее всего – этот поход для него – последний. Тем более, нельзя раньше времени паниковать: задачу следует выполнить и на пенсию уйти достойно. Вон, алконавта Маринеско: и уволили, и разжаловали, и посадили, а память о нём в веках останется – легенда, ёптать...

– Ну?

Начальник медицинской службы, грузный капитан Рогулин взглядом поискал стул, и, не обнаружив свободного, опёрся на приборную доску.

– Питьевая вода – в норме. Причины отравления могут быть различные. Есть подозрение по поводу фруктовых соков. Предлагаю действовать методом исключения. К примеру, первый отсек получает только яблочный сок, второй – сливовый, третий – только виноградный. Потом меняются.

– Согласен, дай указание коку. Что с с больными?

– Симптомы у всех схожие: тошнота, рвота, общая слабость.

– Службу нести могут?

– Ограниченно, да. Но если состояние будет ухудшаться... Оптимально было бы изолировать...

– Давай исходить из наших реалий, доктор.

Рогулин кивнул.

– Вы сами как, товарищ командир? Давайте осмотрю Вас.

– Не надо, у тебя сейчас поважней задачи есть.

– Ну, хоть давление померяю, Николай Иванович?

– Нам на связь выходить пора, иди уже.

***

– Что происходит, Макс? – расхристанный Шпильман тревожно вглядывался в расширенные зрачки сгорбившегося и почти сравнявшегося с ним ростом друга.

Хромов осторожно вдохнул, но всё же захлебнулся в подступившем позыве кашля, отстранив рукой Алика, сотрясаясь всем телом и выхаркивая на пол кровавую мокроту. Справившись с приступом, он разогнулся и поманил Шпильмана за собой. В проходном реакторном отсеке старшина остановился, убедившись в отсутствии людей. Гул циркуляционных насосов по-любому не позволял подслушать разговор.

– Ты сам как?

Из-за шума приходилось говорить громко.

– Нормально.

– А твои торпедисты?

– Многих тошнит, выворачивает. Отсек заблёван, еле успеваем тазики выносить.

Хромов сел на пол, привалившись спиной к стойке ограждения. Алик опустился рядом на корточки, закричал в самое ухо.

– Максим, это какая-то эпидемия? Ты уже сталкивался с подобным? Рогулин ничего не объясняет, по-моему, не знает сам.

– Не ори так, Алик, не то меня снова стошнит, а ты в блевотине поскользнёшься, с палубы свалишься и башкой реактор расколешь. Тогда точно – кранты, – тонкие губы Хромова искривила страдальческая улыбка.

Шпильман с сомнением оглянулся и подозрительно спросил:

– Зачем ты меня сюда притащил? В твоей каюте поговорить было нельзя?

– В моей не надо... тем более, ты пока здоров...

– Ты что-то знаешь, да?

Хромов прикрыл глаза, сделал над собой усилие.

– Я не стал рассказывать тогда... и теперь... не уверен...

– Что ты сделал, Макс??

– Помнишь наш разговор за чаем?

– Конечно.

– О том, что они собираются уничтожить Израиль.

– Да-а...

– Короче, – голос Хромова окреп и глаза в приглушённом освещении отсека блеснули опасно, – я решил не допустить катастрофы. Эти мрази не остановятся ни перед чем. Поэтому, после нашего разговора, я разбил 18-килограммовую колбу со ртутью в своей каюте, растёр ветошью и вылил в раковину.

Шпильман растерянно молчал, непонимающе уставившись на друга.

– Ну, разбил колбу, и что?

– У тебя по химии в школе какая оценка была? Ах да, ты ж отличник. Значит, объясняю популярно. Пары ртути ядовиты. Очень ядовиты. Предельно допустимая концентрация в воздухе составляет три миллионных миллиграмма на литр. Растерев ртуть в каюте и в коридоре, я создал условия для её испарения. Воздушная вентиляция разнесла пары по всем отсекам подлодки.

– И что будет дальше?

– Дальше будет хуже. Заболеет весь или почти весь личный состав.

– И ты никому не скажешь?

– Позже скажу. Когда станет очевидно, что экипаж не в состоянии находиться на боевом дежурстве. Впрочем, это уже не важно. Изменить что-либо в условиях похода команда всё равно не способна. Лекарства от паров ртути нет. Корабль нуждается в капитальной демеркуризации, и обеззаразить его можно только на берегу.

Алик почесал обеими руками короткостриженую голову и, боясь показаться сомневающимся или трусом, спросил:

– А если ты всё же ошибся, Макс?

– Я подслушал разговор командира с Кухляевым. Капитан получил устное указание командующего адмирала Горшкова: «Быть готовым к нанесению ракетного удара по Израилю». Жашкова я знаю. У этого рука не дрогнет. А даже если приказа из Москвы не последует, – считай, что я подстраховался.

***

Жашков не выходил из своей каюты третий день. Помимо почек, которые ныли теперь не переставая, его бил озноб, и столбик на градуснике издевательски ползал между 38° и 39°С.

Рогулин сидел на крутящемся табурете, держа командира за руку и сосредоточенно следя за секундной стрелкой своих часов.

– Жить буду? – капитан насмешливо скосил глаза на озабоченного доктора.

– Куда Вы денетесь, – натянуто улыбнулся врач.

– Какие новости, Алексей? – Жашков застегнул под горло «олимпийку» и потянулся за чашкой.

– Порадовать Вас нечем. Наиболее поражены 3, 8 и 10 отсеки. У многих сильнейшая тошнота, рвота, кровавый понос. Участились случаи галлюцинаций. В той или иной степени симптомы отравления проявляются примерно у трёх четвертей экипажа. Подозрения на соки не оправдались.

– Может быть радиация?

– Проверяли. Биозащита в норме, дозиметры – в пределах фона. А люди загибаются...

– Ещё идеи есть?

– Сейчас пробуем голодание, но, скажу честно, надежды на это мало. У меня появилась мысль об отравлении солями тяжёлых металлов – будем проверять.

– Ладно... Сам-то как, держишься?

Рогулин похлопал себя по колышущемуся животу:

– Защитный слой спасает, товарищ командир. А меня ещё медкомиссия по избыточному весу отсеять пыталась!

– Тебя отсеешь! Кстати, химик в работе помогает?

– Увы. Хромов не просто болен – он самый тяжёлый пациент. Отравление очень сильное, поражён желудок, печень, по-видимому, тоже. Организм пищу не принимает, с трудом пьёт и вырывает почти сразу.

– Х-м-м, вот как... Добро, Алексей. Если помощники нужны – обратись к старпому, пусть выделит пару человек.

– Понял, товарищ командир. Поправляйтесь, я завтра зайду.

В дверях отсека врач столкнулся с Кухляевым, направлявшимся к командиру. Заикнулся насчёт помощников, тот отмахнулся – потом, некогда.

Старпома самого тошнило и привкус металлический во рту стоял, будто поручни полдня облизывал. Но держаться следовало – возможность проявить себя в отсутствие командира добавляла очки на будущее.

Матерчатое сиденье табурета в командирской каюте сохранило тепло докторского тела. Недолюбливавший Рогулина Кухляев с неприязнью подумал, что большинство экипажа исхудало из-за отсутствия аппетита и рвоты, а сбросить вес не повредило бы разожравшемуся «клистиру», от которого на корабле толку чуть, а когда понадобился, так даже причину отравления установить не в состоянии, мудила.

Жашков внимательно изучал помощника своими круглыми совиными глазами. Кухляев отметил про себя, что за прошедшие дни командир ещё сильнее сдал и увольнения в запас ему не избежать, кто бы там наверху за него не вступался. Если до возвращения на берег дотянет. Если все дотянем, бля....

Доклад оказался коротким. Количество заболевших перевалило за критическую отметку, непонятная эпидемия на убыль не шла, скорее наоборот; ещё державшиеся на ногах матросы несли вахту за недееспособных товарищей и вероятность аварии на атомном ракетоносце возрастала с каждым днём в геометрической прогрессии.

– Люди на пределе, товарищ командир, – старший помощник старался отвешивать слова размеренно, веско, но без лишнего драматизма, – и я считаю, пришло время сообщить о положении на подводной лодке командованию.

Кухляев выдержал паузу и, подкрепляя позицию, добавил:

– Замполит Чепыга придерживается того же мнения.

Жашков продолжал молча буравить старпома настороженными жёлто-зелёными глазами, и в какой-то момент тому показалось, что подёрнулись они тусклой поволокой отчаяния, превратившись в волчьи, но не те, что отражают уверенность ведущего стаю альфа-самца, а в усталые выцветшие зенки старого вожака, предчувствующего скорый конец и неизбежность смыкания на своём горле челюстей более молодых, амбициозных, охочих до власти особей, а потому устремлённые вверх, к изъеденному пигментными пятнами щербатому лунному диску, предваряя тоскливым взглядом унылый и безысходный, тягостный вой.

В этом ступоре капитан пребывал пару минут, после чего встряхнулся, передёрнул плечами и стремительно сел на койке.

– Так, старпом, подожди-ка в коридоре пару минут, сейчас оденусь, пройдёмся по всем отсекам, проясним ситуацию.

– Вы же с температурой, товарищ командир, отдохните, я справлюсь... – попытался вяло возразить Кухляев.

– Давай, давай, – подтолкнул его к двери Жашков.

По пути на центральный пост командир корабля старался идти уверенно, поменьше хватаясь за поручни, хотя голова кружилась и ступать приходилось осторожно: растянуться на полу перед личным составом – перспектива та ещё. Всё более запущенное состояние подлодки резало глаз, при других обстоятельствах он спустил бы три шкуры со старпома и командиров боевых частей, но сейчас, видя состояние людей, понимал: продолжение несения боевого дежурства – уже почти чудо, грозящее плохо кончиться в любой момент.

Кухляев семенил сзади, прикидывая, сколько ещё времени понадобится этому старому ослу для осознания неизбежности доклада командованию о бедственном положении ракетоносца. В конце концов, не полные же идиоты наверху сидят, чтобы отдать приказ об атаке больному командиру с еле дышащим личным составом. Для пуска ракет необходимы ведь концентрация, слаженность действий, чёткость и последовательность выполнения команд, а тут – галлюцинации у половины! Да один матросик на приборную доску в решающий момент блеванёт – и каюк, приплыли товарищи...

Картина надвигающейся катастрофы, которая произойдёт так или иначе: по приказу Москвы или по причине ошибки, допущенной экипажем, нарисовалась перед глазами отчётливо, напомнив висевшую над родительской кроватью гравюру Дюрера «Четыре всадника Апокалипсиса», прихваченную его дедом при разграблении какого-то купеческого особняка ещё в Гражданскую и сильно пугавшую его в детстве.

И если так, то не будет карьеры, орденов, больших звёзд на погонах, с трудом влазящих в бокал, из которого их обмывать положено; не будет дачи в ближнем Подмосковье, личного автомобиля, квартиры на пенсии в тёплом Крыму; и подтереться можно этими мечтами, и лишь молиться о том, чтобы грёбаные всадники Страшного Суда на своих гривастых битюгах забрали его с собой быстро, не растоптав, не расчвакав, не бросив подыхать в грязи долгой мучительной смертью.

Г-споди, только бы вернуться, он уволится с этой проклятой службы, заберёт своих, уедет в Сибирь, в тайгу, в пустошь, к чёрту на рога, только бы жить, жить. Жить!

– Ты чего, старпом, кислый такой? – две таблетки «Аспирина» справились с температурой, и Жашков повеселел. – В походе, брат, и похуже вещи случаются. У товарища моего лодку севернее Шпицбергена во льдах затёрло, корпус сплющило; метель, мороз – минус хрен знает сколько, авиация не летает, месяц на льдине болтались, обморозились все, а задание правительственное выполнили, вот так! Или другой случай взять. Наша подлодка на Дальнем Востоке с китайской чуть не столкнулась...

– Товарищ командир, извините, – Кухляев хлопнул себя по лбу, – запамятовал совсем. С Вами старшина Хромов поговорить хотел. Сказал – важное дело.

– И что, мне химику персонально визит наносить? – Жашков изумлённо уставился на своего помощника.

– Он, это... в тяжёлом состоянии, с койки не встаёт.

– Да, доктор говорил... А почему через тебя не передал?

– Лично хочет. Говорит, очень важно.

– Развели тут... один хочет, но не может, другой может, но забывает. Ну, давай зайдём, проведаем пострадавшего, раз такое дело.

Проходя через ракетный отсек, Жашков задержался возле старшего мичмана Глушко, возившегося с двумя матросами возле компрессора для подкачки необходимого давления в системе гидравлики. Разогнувшийся мичман избежал рукопожатия, извинительно разведя жирными от масла руками. Круглое блинообразное лицо щирого украинца Глушко заметно усохло, а едва заметные раньше морщины мелкой сеткой покрыли лоб, переносицу, щёки и уголки глаз. Всегда идеально подстриженные ровной щёточкой пшеничные усы, сейчас отросли и неопрятно обвисли, заворачиваясь книзу и полностью скрывая верхнюю губу.

– Ну, как тут у вас, Назар Степанович?

– Пока справляемся, товарищ командир. С людьми, конечно, напряг, но вахты держим, хлопцы стараются.

– А с компрессором что?

– Та трошки забарахлил, такое уже бывало, разберёмся.

– Ладно, мичман, управляйтесь, мы дальше пошли.

Глушко кашлянул, коротко кивнул в сторону.

– Не хотел при матросах... опять же – суеверие...

– Говори, Назар.

– Крысы пропали, Николай Иванович. Неделю уже – ни одной.

– Так, травили ж, вроде.

– Травили. И дустом, и хлорпикрином – пацюки опять появлялись. А теперь исчезли. Не к добру это, командир...

***

Дежурное фосфоресцирующее освещение придавало Хромову вид нехороший. Восковое лицо с ввалившимися щеками, хищно заострившимся носом, резко обозначившимися надбровными дугами и тонкой линией губ пугающе напоминало посмертную маску. Запах от стоящего рядом с койкой ведра исходил кислый и тяжкий.

– Прибраться здесь надо. И проветрить, – капитан брезливо поморщился.

– Людей не хватает, товарищ командир. Но я распоряжусь, – Кухляев с любопытством выглядывал из-за его плеча.

– Старшина, – Жашков осторожно потряс за плечо больного.

Макс разлепил веки, расфокусированно глядя перед собой.

– Здесь командир корабля, – капитан опустился на скрипнувший стул, – как чувствуешь себя?

– Вроде, пока живой, – Хромов сделал попытку сесть на койке, но был остановлен командирской рукой.

Впалая грудная клетка ещё недавно крепкого старшины с прощупывающейся сейчас каждой косточкой напоминала стиральную доску.

– Ты что-то хотел мне сообщить?

Максим скосил глаза на Кухляева.

– Это конфиденциальная информация.

– Личная или служебная?

– Служебная.

– В таком случае, секретов от заместителя у меня нет.

– Как знаете. Я должен сообщить Вам, что отравление на подлодке произошло по моей вине.

– Каким образом?

– Я случайно разбил большую колбу со ртутью, собрал с пола и вылил в раковину.

Жашкову показалось, будто из его лёгких одномоменто мощным насосом откачали воздух, стул отъехал куда-то в сторону и он повалился вперёд, сметая всё со стола. В последний момент Кухляев успел подхватить командира под мышки, не дав приземлиться в ведро с блевотиной.

Отдышавшись, Жашков мутно уставился на лежащего и глядящего как бы сквозь него Хромова.

– Когда это случилось? – во рту у капитана пересохло и шершавый язык противно царапал нёбо.

– Две недели назад.

– Почему сообщил только сейчас?

– Испугался... думал, как-нибудь обойдётся.

– Не пиз...и, ты прекрасно всё понимал, ты же химик, мать твою.

– Я закончил до армии один курс химического факультета. В курс дела меня вводил старший лейтенант Белановский: полчаса инструктажа в больничной палате.

– Ты... отравил... экипаж... атомного ракетоносца... – слова застревали в саднящем горле командира будто непрожёванные куски сухой пищи, не проходящие в обратном направлении.

Услужливый старпом сбегал за водой и, сделав несколько глотков, Жашков увереннее продолжил:

– Ты совершил должностное преступление. Сорвал правительственное задание особой важности. Осуществил диверсию. Предал своих товарищей. Нарушил присягу. Знаешь, что с тобой теперь сделают?

– Готов понести наказание по всей строгости закона, – Хромов продолжал говорить с пространством, не замечая присутствующих.

Кухляев стоял в тени полуоткрытой двери, радуясь тому, что командиру не было видно его сияющего лица. Пазл сложился: причина отравления установлена, виновный сознался, надежды исправить ситуацию не имелось, скрывать ЧП от командования Жашков больше не мог, отдача приказа об атаке становилась невероятной и лодку следовало возвращать на базу. Ай, молодец, Хромов!

Пройдя до конца отсека, Жашков вдруг стремительно развернулся на каблуках, пронёсся по коридору обратно, ворвался в каюту химика и, нависнув над лежащим, давя авторитетом, званием, возрастом, почти упираясь лбом в лоб и задыхаясь от бешенства, прошипел:

– Ты это сделал ради Израиля, чтобы своих евреев спасти, да? Отвечай, с-сука!!

Хромов пошевелился, его расфокусированный потусторонний взгляд обрёл резкость, и упираясь расширенными зрачками в наставленные чёрные дула командирских зрачков, не мигая и не отводя глаз, он выдохнул:

– Вам не понять...

***

Измотанный матрос Шпильман сидел в каюте химика и поглядывал на часы. Он принёс Хромову супа, набрал чистой воды, навёл порядок в каюте и поменял ведро. Несколько минут поработал вентилятором, вращая над головой влажное полотенце, тщетно пытаясь выгнать в открытую дверь застоявшийся воздух. Макс, наверное, опять бредил всю ночь и сейчас спал, подоткнув под себя плед с помрачневшим, казалось, тоже больным уссурийским тигром.

В последнее время подводная лодка всё больше напоминала полевой госпиталь с испарившимся медицинским персоналом, в котором легкораненые вынужденно ухаживают за тяжёлыми. По отсекам сновали измождённые матросы, безропотно выполняя команды, тихо отдаваемые такими же обессилевшими офицерами и мичманами. Экипаж продолжал держаться на неплохой боевой выучке, невнятных молитвах Нептуну и осознанию безальтернативности поддержания систем жизнеобеспечения судна. Перспектива превращения корабля в «Летучего голландца» никого не прельщала.

Полностью здоровых людей на подлодке оставалось шестеро. Доктор Рогулин, успокоившийся с момента установления причины отравления и пытавшийся теперь лишь купировать симптомы, в чём преуспеть по определению не мог. Замполит Чепыга, пробовавший поначалу, как ни в чём не бывало, сгонять матросов на политзанятия и требовать ведения конспектов, посланный пару раз старослужащими в направлении некоторых интимных частей человеческого тела, взявший наглецов на карандаш, но оставивший личный состав в покое. Ещё резистентными к парам ртути оказались трое «карасей» из БЧ-4 и Алик Шпильман.

Жашкову было худо. К недомоганиям, испытываемым другими членами экипажа, у командира добавлялись боли в почках, с трудом снимаемые анальгетиками, и скачущее давление. Передача командования старпому была мерой крайней нежелательной, но в данной ситуации неизбежной.

Кухляев переносил хворь в сравнительно лёгкой форме, а мысли об избежании катастрофы придавали сил, и с обязанностями командира он справлялся нормально.

За последнюю неделю Алик спал не больше 2-3 часов в сутки, и если бы ему, всегда любившему на гражданке притопить лишний часок-другой, тогда рассказали, с чем придётся справляться в армии, он бы, мягко говоря, удивился. Помимо двойных вахт и разнообразных работ, которые уже не вытягивали заболевшие товарищи, Шпильман заботился о Максе.

Мгновенно разнесшаяся по кораблю весть об причине массового недуга и очевидной роли химика в отравлении команды вызвала бурную реакцию, не сулившую виновному благополучного возвращения на берег. И только беспомощное состояние спасало Хромова от вероятного самосуда. В любом случае, помогать ему матросы отказывались, и на Шпильмана, полностью взявшего уход за старшиной на себя, смотрели косо.

Алик ещё раз бросил взгляд на часы. До начала вахты оставалось всего ничего, а сообщить новость другу очень хотелось не откладывая. Ну, нет так нет. Значит, в другой раз, пусть спит. Он уже взялся за ручку двери, когда изменившийся голос за спиной насмешливо проскрипел:

– Я уж думал, меня замуровали тут, чтобы окочурился побыстрее.

– Ты чего, Макс, в порядке ж всё, – Алик обрадованно обернулся, – ну, как тебе сегодня?

– Как в сказке, – Хромов болезненно скривился, – чем дальше – тем страшнее. Попить дай.

– Брось, мы с тобой ещё по девчатам выступим, на этом вашем, как его... Василевском.

– Василеостровском... деревня, – Макс мелкими глотками цедил воду.

– Во-во, на нём самом. Я тут проветрил, пока ты спал. Чувствуешь, что легче дышится?

– Ты, Шпильман, стишок детский знаешь: «На подводной лодке воздух очень плох. Вот тебя туда бы, там бы ты подох»?

– Давай, завязывай со своим сарказмом, Хромов. Мне на вахту заступать, времени в обрез.

– Я тебя, как бы, и не держу.

– И новость последнюю услышать не хочешь?

– Наши тараканы спартаковских всухую сделали?

– Ага, тараканы... Бывай здоров, старшина. Загляну, когда в настроении будешь. Понадобится чего – звони: сигнал – три зелёных свистка.

Притворно обидевшийся Шпильман поднялся. Макс закатил глаза.

– Ну, не выделывайся, Алик... что за новость ещё?

– Вчера за ужином радист Марат Галиулин рассказал, – Алик понизил голос, присел и вплотную придвинулся к койке, – Жашков, наконец, доложил командующему об отравлении на лодке.

– И?

– Горшков, якобы, сказал: «Поступай на своё усмотрение. Если есть угроза для жизни – возвращайтесь». Это всё! – шёпотом заорал Алик. – Всё, понимаешь, всё кончено, мы отправляемся обратно!! Ты победил, Макс!!!

Хромов молча отвернулся к стене. Острое плечо под грязным тельником подрагивало. В лукавом взгляде восхитительной Монро читалось сочувствие.

– Ты иди, Алик, опоздаешь на вахту... Спасибо тебе.

***

Вечером 13 апреля 1968 года Самуил Натанович Финкель завершил последние приготовления к Седеру и придирчиво оглядел стол. Все необходимые продукты наличествовали, а отсутствующее кошерное вино удалось заменить нейтральным компотом из изюма. В центре стола горкой возвышался предмет особой гордости хозяина – сухие лепёшки, не особо красивые, пригоревшие по краям, зато испечённые собственноручно и в строгом соответствии с пасхальными правилами.

Двое гостей, сестра Соня с мужем, с интересом внимали истории исхода из Египта, не выказывая нетерпения от непривычно длительного ритуала.

– Песах в нашей традиции называют праздником свободы. Но что же такое свобода? Осознанная необходимость? – Самуил усмехнулся. – Мы провели в этой стране десятилетия в страхе: боялись говорить, писать, не доверяли близким. Да и сейчас не все доверяют. Чем является такой образ жизни, как не осознанной необходимостью? Но разве можно назвать это страшное время – временем свободы? Выходит, что понятие свободы – нечто другое. Еврейская традиция утверждает, что настоящая свобода существует. Это возможность верного, осмысленного выбора. А осмысленный выбор может сделать только человек, знающий в чем смысл его жизни, то есть глобальный смысл. Если человек делает такой осмысленный выбор – он свободен и сам определяет вектор своего движения, даже если этот выбор диктует какие-то ограничения.

– Сильно сказал, Самуил. Я хоть и не еврей, и историю о египетском рабстве впервые слышу, но очень хорошо тебя понял, – Сергей Хромов сдвинул на затылок кепку. – «Рабами были мы у фараона...» – это ж как будто про нас. Надеюсь, придёт время, и русский народ проснётся, и выбор правильный сделает.

– Я, по крайней мере, одного русского знаю, который в своём выборе не ошибся, – мягко улыбнулась Соня.

– Это уж точно, мать, – довольно сощурился Хромов. – Плесни-ка компоту, хозяин, раз сегодня чего покрепче нельзя.

В эти минуты подводная лодка К-174 медленно подходила к длинному пирсу на базе в Северодвинске. Носовой обтекатель гидроакустической антенны атомохода настойчиво раздвигал обломки не желающих таять льдин. Более-менее держащиеся на ногах подводники метнули на пирс бросательные концы, и встречающие матросы засуетились, торопясь с вытяжкой швартовочных канатов. Набежавшая волна услужливо прижала борт к резиновым отбойникам и швартовая команда окончательно зафиксировала лодку. Пришли.

Возвращение на базу всегда радость. После такой автономки – особенно. Сейчас для радости не было сил. Ковыляющие моряки, опираясь друг на друга, медленно сползали по трапу. В самом конце, перед капитаном и старпомом, корабль покидали носилки, транспортируемые Аликом Шпильманом и радистом Галиулиным – единственным, согласившимся помочь. По ощущению веса – на носилках лежал ребёнок.

Мимо прошаркал Жашков, опираясь на покатое плечо Кухляева и что-то ему втолковывая. Алик уловил обрывок фразы: «...надеюсь, сдохнет, сволочь...». Возле грязно-белого УАЗа-«буханки» курили фельдшер с водителем в халатах не первой свежести. Заезжая на дребезжащих носилках внутрь салона скорой, Макс открыл глаза и украдкой подмигнул Шпильману.

С низко нависающего бруствера тяжёлого беломорского неба мелко секло шрапнелью сухой крупы. Потревоженные прибытием субмарины местные чайки, похожие на крикливых гопников, недовольно перемещались на разборку с воронами и голубями в район близлежащей свалки. Затянутые в пепельный туман заиндевелые коробки пятиэтажек сиротливо жались к производственным корпусам «Севмаша».

Стянув шапку и зажав под мышкой бушлат, не обращая внимания на моментально отсыревшие тельник и робу, Алик с наслаждением подставлял лицо налетающему порывами ледяному ветру. Он улыбался.

Марк Ингер

январь 2025